(1) Было мне тогда всего девять лет от роду.
(2) Как-то раз в лесу, среди глубокой тишины, ясно и отчётливо почудился мне крик: «Волк бежит!».
(3) Я вскрикнул и вне себя от испуга выбежал на поляну, прямо на пашущего землю мужика.
(4) Это был Марей – наш крепостной лет пятидесяти, плотный, довольно рослый, с сильною проседью в тёмно-русой бороде.
(5) Я немного знал его, но до того почти никогда не случалось мне заговорить с ним.
(6) Я в детстве мало общался с крепостными: эти чужие, с грубыми лицами и узловатыми руками мужики казались мне опасными, разбойными людьми.
(7) Марей остановил кобылёнку, заслышав мой напуганный голос, и когда я, разбежавшись, уцепился одной рукой за его соху, а другою за его рукав, то он разглядел мой испуг.
(8) - Волк бежит! – прокричал я, задыхаясь.
(9) Он вскинул голову и невольно огляделся кругом, на мгновенье почти мне поверив.
(10) - Что ты, какой волк, померещилось: вишь!
(11) Какому тут волку быть! – бормотал он, ободряя меня.
(12) Но я весь трясся и ещё крепче уцепился за его зипун и, должно быть, был очень бледен.
(13) Он смотрел с беспокойною улыбкою, видимо боясь и тревожась за меня.
(14) - Ишь ведь испужался, ай-ай! – качал он головой.
(15) – Полно, родный.
(16) Ишь, малец, ай!
(17) Он протянул руку и вдруг погладил меня по щеке.
(18) - Полно же, ну, Христос с тобой, окстись.
(19) Но я не крестился: углы моих губ вздрагивали, и, кажется, это особенно его поразило.
(20) И тогда Марей протянул свой толстый, с чёрным ногтем, запачканный в земле палец и тихонько дотронулся до вспрыгивающих моих губ.
(21) - Ишь ведь, - улыбнулся он мне какою-то материнскою и длинною улыбкой, ? господи, да что это, ишь ведь, ай, ай!
(22) Я понял наконец, что волка нет и что мне крик про волка померещился.
(23) - Ну, я пойду, - сказал я, вопросительно и робко смотря на него.
(24) - Ну и ступай, а я те вослед посмотрю.
(25) Уж я тебя волку не дам!? - прибавил он, всё так же матерински мне улыбаясь.
(26) – Ну, Христос с тобой - и он перекрестил меня рукой и сам перекрестился.
(27) Пока я шёл, Марей всё стоял со своей кобылёнкой и смотрел мне вслед, каждый раз кивая головой, когда я оглядывался.
(28) И даже когда я был далеко и уже не мог разглядеть его лица, чувствовал, что он всё точно так же ласково улыбается.
(29) Всё это разом мне припомнилось сейчас, двадцать лет спустя, здесь, на каторге в Сибири…
(30) Эта нежная материнская улыбка крепостного мужика, его неожиданное сочувствие, покачивания головой.
(31) Конечно, всякий бы ободрил ребёнка, но в той уединённой встрече случилось как бы что-то совсем другое.
(32) И только бог, может быть, видел сверху, каким глубоким и просвещённым человеческим чувством было наполнено сердце грубого, зверски невежественного человека и какая тонкая нежность таилась в нём.
(33) И вот когда здесь, на каторге, я сошёл с нар и огляделся кругом, я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных каторжников совсем другим взглядом и что вдруг исчезли всякий страх и всякая ненависть в сердце моём.
(34) Я пошёл, вглядываясь в встречавшиеся лица.
(35) Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице, хмельной, орущий свою рьяную сиплую песню, может быть, такой же Марей.
(36) Ведь я же не могу заглянуть в его сердце.
(По Ф. Достоевскому*)