Часто мы делаем выводы о человеке по его внешнему облику. Однако насколько объективна такая оценка? Всегда ли можно судить о человеке по его внешнему облику и поведению? Именно этими вопросами задается автор приведенного текста.
Ф.М. Достоевский ставит перед нами проблему оценки личности.
Автор весьма серьезно подходит к аргументации своего мнения по данной проблеме. Он рассказывает от первого лица о мальчике девяти лет, которому в лесу почудился волк. Услышав крик, крепостной человек Марей остановил лошадь и понемногу смог успокоить маленького напуганного мальчика. Марей, казавшийся на вид «чужим, опасным, разбойным человеком», погладил его по щеке и «улыбнулся какою-то материнскою и длинною улыбкой». «Неожиданное сочувствие грубого, зверски невежественного человека», нежность по отношению к мальчику, поразили его и надолго запомнились ему.
Теперь уже, будучи взрослым человеком, он начал смотреть на каторжных людей «совсем другим взглядом», не боясь и не ужасаясь этих мужиков с клеймами на лицах. Случай с Мареем научил рассказчика не судить человека по внешним качествам, а, наоборот, заглядывать в человеческое сердце и душу, где могут таиться тепло, доброта и понимание.
Оба приведенных примера помогают нам понять авторское отношение к поставленной проблеме, осмыслить, насколько важно быть красивым не только внешне, но и душой и сердцем.
Достоевский считает, что нельзя судить о человеке только по его внешности. Лишь в процессе контакта с человеком можно понять, какова его настоящая сущность.
Нельзя не согласиться с автором. На вид опрятный, богато одетый человек может быть холодным, пустым внутри, а обрюзгший и неряшливый – образованным и добродушным. Поэтому нужно внимательно присматриваться к человеку и, самое главное, уметь смотреть не только на оболочку, но и на душевное составляющее. В доказательство своих слов приведу пример из биографии Ника Вуйчича, рождённого с синдромом тетраамелии — редким наследственным заболеванием, приводящим к отсутствию четырёх конечностей. В детстве физические недостатки угнетали Ника. Кроме того, в школе дети часто травили его из-за того, что он отличался от них и не мог им ответить. 
В заключение хочу сказать, что не стоит судить о человеке по его внешнему виду, это не главное, главное то, кем он является на своих делах и поступках, во время беседы.
(4)Это был Марей – наш крепостной лет пятидесяти, плотный, довольно рослый, с сильною проседью в тёмно-русой бороде. (5)Я немного знал его, но до того почти никогда не случалось мне заговорить с ним. (6)Я в детстве мало общался с крепостными: эти чужие, с грубыми лицами и узловатыми руками мужики казались мне опасными, разбойными людьми. (7)Марей остановил кобылёнку, заслышав мой напуганный голос, и когда я, разбежавшись, уцепился одной рукой за его соху, а другою за его рукав, то он разглядел мой испуг.
(8)- Волк бежит! – прокричал я, задыхаясь.
(9)Он вскинул голову и невольно огляделся кругом, на мгновенье почти мне поверив.
(10)- Что ты, какой волк, померещилось: вишь! (11)Какому тут волку быть! – бормотал он, ободряя меня. (12)Но я весь трясся и ещё крепче уцепился за его зипун и, должно быть, был очень бледен. (13)Он смотрел с беспокойною улыбкою, видимо боясь и тревожась за меня.
(14)- Ишь ведь испужался, ай-ай! – качал он головой. (15)– Полно, родный. (16)Ишь, малец, ай!
(17)Он протянул руку и вдруг погладил меня по щеке.
(18)- Полно же, ну, Христос с тобой, окстись.
(19)Но я не крестился: углы моих губ вздрагивали, и, кажется, это особенно его поразило. (20)И тогда Марей протянул свой толстый, с чёрным ногтем, запачканный в земле палец и тихонько дотронулся до вспрыгивающих моих губ.
(21)- Ишь ведь, - улыбнулся он мне какою-то материнскою и длинною улыбкой, ? господи, да что это, ишь ведь, ай, ай!
(22)Я понял наконец, что волка нет и что мне крик про волка померещился.
(23)- Ну, я пойду, - сказал я, вопросительно и робко смотря на него.
(24)- Ну и ступай, а я те вослед посмотрю. (25)Уж я тебя волку не дам!? - прибавил он, всё так же матерински мне улыбаясь. (26)– Ну, Христос с тобой - и он перекрестил меня рукой и сам перекрестился.
(27)Пока я шёл, Марей всё стоял со своей кобылёнкой и смотрел мне вслед, каждый раз кивая головой, когда я оглядывался. (28)И даже когда я был далеко и уже не мог разглядеть его лица, чувствовал, что он всё точно так же ласково улыбается.
(29)Всё это разом мне припомнилось сейчас, двадцать лет спустя, здесь, на каторге в Сибири… (30)Эта нежная материнская улыбка крепостного мужика, его неожиданное сочувствие, покачивания головой. (31)Конечно, всякий бы ободрил ребёнка, но в той уединённой встрече случилось как бы что-то совсем другое. (32)И только бог, может быть, видел сверху, каким глубоким и просвещённым человеческим чувством было наполнено сердце грубого, зверски невежественного человека и какая тонкая нежность таилась в нём.
(33)И вот когда здесь, на каторге, я сошёл с нар и огляделся кругом, я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных каторжников совсем другим взглядом и что вдруг исчезли всякий страх и всякая ненависть в сердце моём. (34)Я пошёл, вглядываясь в встречавшиеся лица. (35)Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице, хмельной, орущий свою рьяную сиплую песню, может быть, такой же Марей. (36)Ведь я же не могу заглянуть в его сердце.
(По Ф. Достоевскому*)