Почему людям свойственно «встречать по одёжке»? Можно ли по внешности полноценно судить о человеке? Именно эту нравственно-философскую проблему осветил Достоевский в своём тексте, главный смысл которого в том, что внешность человека не всегда является отображением его внутреннего мира.
Обращаясь к воспоминаниям из детства, Достоевский убеждает читателей в том, что наружность порой обманчива. Гуляв в лесу, мальчик услышал крик волка и не на шутку испугался. Выбежав на открытую местность, он наткнулся на Марея — обычного крепостного, который всегда представлялся ему «опасным, разбойным мужиком». Но несмотря на свою грубую наружность, крестьянин улыбнулся мальчику тёплой «материнской улыбкой», «потрепал по щеке» и прогнал страх. Таким образом, этот случай подтверждает, что за неказистой внешностью может скрываться добрый, сочувствующий человек, способный на благие поступки. А значит, суждение по внешности не даёт правильного представления о внутреннем мире личности.
Будучи уже взрослым, Достоевский снова вспоминает эту ситуацию, и понимает, что зря ненавидел окружающих его каторжан. Осознав, что «обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице, хмельной, орущий свою рьяную сиплую песню, может быть, такой же Марей», писатель останавливается на том, что наружность не показатель душевных качеств человека.
Достоевский приходит к выводу, что нужно учиться видеть сердцем, а не только глазами, стремиться познать содержание, а не судить книгу по обложке.
С этой позицией трудно не согласиться, поскольку люди очень часто обманываются, доверяя внешней красоте других.
Обратимся к произведению Платонова «Юшка», раскрывающему эту же проблему. В свои 40 лет Ефим Дмитриевич выглядел как старик, носил изрядно поношенную одежду, истоптанную обувь. Его облик вызывал у горожан отторжение, и они часто измывались над ним, используя в качестве груши для битья и козла отпущения. И никто так и не смог разглядеть за его некрасивой внешностью доброго и заботливого человека, способного отдать последнее нуждающемуся. Юшка ежегодно платил за обучение девочки-сиротки, жертвуя всю свою зарплату и не тратя на себя ни монеты. Его жизненный путь учит читателей не только тому, что нужно уметь сопереживать ближнему, но и тому, что необходимо учиться смотреть сквозь «оболочку», вникать во внутренний мир людей и не судить по внешним характеристикам.
В качестве вывода хочется сказать, что живя в обществе, мы все контактируем с разными людьми, но прежде всего мы общаемся с душами и разумами, а не набором внешних черт. Поэтому отвергая тех, кто, как нам кажется, некрасив, можно потерять возможность найти настоящего друга, верного спутника жизни.
(4)Это был Марей – наш крепостной лет пятидесяти, плотный, довольно рослый, с сильною проседью в тёмно-русой бороде. (5)Я немного знал его, но до того почти никогда не случалось мне заговорить с ним. (6)Я в детстве мало общался с крепостными: эти чужие, с грубыми лицами и узловатыми руками мужики казались мне опасными, разбойными людьми. (7)Марей остановил кобылёнку, заслышав мой напуганный голос, и когда я, разбежавшись, уцепился одной рукой за его соху, а другою за его рукав, то он разглядел мой испуг.
? (8)Волк бежит! – прокричал я, задыхаясь.
(9)Он вскинул голову и невольно огляделся кругом, на мгновенье почти мне поверив.
? (10)Что ты, какой волк, померещилось: вишь! (11)Какому тут волку быть! – бормотал он, ободряя меня. (12)Но я весь трясся и ещё крепче уцепился за его зипун и, должно быть, был очень бледен. (13)Он смотрел с беспокойною улыбкою, видимо боясь и тревожась за меня.
? (14)Ишь ведь испужался, ай-ай! – качал он головой. – (15)Полно, родный. (16)Ишь, малец, ай!
(17)Он протянул руку и вдруг погладил меня по щеке.
? (18)Полно же, ну, Христос с тобой, окстись.
(19)Но я не крестился: углы моих губ вздрагивали, и, кажется, это особенно его поразило. (20)И тогда Марей протянул свой толстый, с чёрным ногтем, запачканный в земле палец и тихонько дотронулся до вспрыгивающих моих губ.
? (21)Ишь ведь, ? улыбнулся он мне какою-то материнскою и длинною улыбкой, ? господи, да что это, ишь ведь, ай, ай!
(22)Я понял наконец, что волка нет и что мне крик про волка померещился.
? (23)Ну, я пойду, ? сказал я, вопросительно и робко смотря на него.
? (24)Ну и ступай, а я те вослед посмотрю. (25)Уж я тебя волку не дам! ? прибавил он, всё так же матерински мне улыбаясь. – (26)Ну, Христос с тобой, ? и он перекрестил меня рукой и сам перекрестился.
(27)Пока я шёл, Марей всё стоял со своей кобылёнкой и смотрел мне вслед, каждый раз кивая головой, когда я оглядывался. (28)И даже когда я был далеко и уже не мог разглядеть его лица, чувствовал, что он всё точно так же ласково улыбается.
(29)Всё это разом мне припомнилось сейчас, двадцать лет спустя, здесь, на каторге в Сибири… (30)Эта нежная материнская улыбка крепостного мужика, его неожиданное сочувствие, покачивания головой. (31)Конечно, всякий бы ободрил ребёнка, но в той уединённой встрече случилось как бы что-то совсем другое. (32)И только бог, может быть, видел сверху, каким глубоким и просвещённым человеческим чувством было наполнено сердце грубого, зверски невежественного человека и какая тонкая нежность таилась в нём.
(33)И вот когда здесь, на каторге, я сошёл с нар и огляделся кругом, я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных каторжников совсем другим взглядом и что вдруг исчезли всякий страх и всякая ненависть
в сердце моём. (34)Я пошёл, вглядываясь в встречавшиеся лица. (35)Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице, хмельной, орущий свою рьяную сиплую песню, может быть, такой же Марей. (36)Ведь я же не могу заглянуть в его сердце.