Можем ли мы заглянуть в сердце человека? Именно проблему понимания внутреннего мира человека поднимает в своем тексте писатель Фёдор Достоевский.
Рассуждая над данным вопросом, автор стремится понять, как наш наша душа отражается во внешности. Для ответа на этот вопрос писатель приводит в пример воспоминания из собственной жизни. Рассказывая о том, как в детстве его успокоил крепостной, Ф. Достоевский замечает, что наружность человека не всегда отражает то, что находится в его сердце, и даже чёрствый, «зверски невежественный» мужик внутри может оказаться чувствительной и заботливой личностью. Для того, чтобы показать контрастность внешнего вида крепостного и его сущности, автор использует антонимы «грубые лица» - «ласково улыбается». По мнению Ф. Достоевского, осознание того, что внешность не является отражением души, позволяет изменить отношение к окружающим в лучшую сторону, относиться к ним более сочувственно. Вспоминая спустя многие годы «нежную материнскую улыбку крепостного мужика», автор утверждает, что, поняв однажды красоту и внутреннего мира человека, мы запоминаем её на всю жизнь.
Позицию автора можно сформулировать таким образом: внешний вид человека не всегда отражает его сущность, однако нам следует пытаться понять внутренний мир окружающих. Я могу согласиться с позицией писателя, ведь человеку свойственно скрывать свои чувства, казаться сильнее и мужественнее. Но бывает и наоборот: за ласковым и заботливым поведением человека может скрываться зло и корысть.
Тема понимания сущности человека поднимается во многих произведениях русской и мировой литературы, одним из которых является пьеса А.С. Грибоедова «Горе от ума». Молчалин, один из героев произведения, ведёт себя ласково и заботливо с Софьей Фамусовой отнюдь не из-за того, что он её любит и желает ей добра. Поведение героя обусловлено желанием жениться на этой девушке ради поднятия по карьерной лестнице.
Данная тема также поднимается в повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка». Швабрин, показывая своё дружеское отношение к Гринёву, на самом деле, таит на него обиду и лишь притворяется добродушным человеком. Его подлая сущность раскрывается в момент, когда в России начинается бунт Пугачёва и у героя появляется возможность отомстить Петру Гринёву.
Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что наш внутренний мир очень таинственен: внешность человека далеко не всегда отражает его сущность: за ласковым поведением может скрываться корысть и безнравственность, а за грубым внешним видом – тонкая и чуткая душа.
(4)Это был Марей – наш крепостной лет пятидесяти, плотный, довольно рослый, с сильною проседью в тёмно-русой бороде. (5)Я немного знал его, но до того почти никогда не случалось мне заговорить с ним. (6)Я в детстве мало общался с крепостными: эти чужие, с грубыми лицами и узловатыми руками мужики казались мне опасными, разбойными людьми. (7)Марей остановил кобылёнку, заслышав мой напуганный голос, и когда я, разбежавшись, уцепился одной рукой за его соху, а другою за его рукав, то он разглядел мой испуг.
− (8)Волк бежит! – прокричал я, задыхаясь.
(9)Он вскинул голову и невольно огляделся кругом, на мгновенье почти мне поверив.
− (10)Что ты, какой волк, померещилось: вишь! (11)Какому тут волку быть! – бормотал он, ободряя меня. (12)Но я весь трясся и ещё крепче уцепился за его зипун и, должно быть, был очень бледен. (13)Он смотрел с беспокойною улыбкою, видимо боясь и тревожась за меня.
− (14)Ишь ведь испужался, ай-ай! – качал он головой. – (15)Полно, родный. (16)Ишь, малец, ай!
(17)Он протянул руку и вдруг погладил меня по щеке.
− (18)Полно же, ну, Христос с тобой, окстись.
(19)Но я не крестился: углы моих губ вздрагивали, и, кажется, это особенно его поразило. (20)И тогда Марей протянул свой толстый, с чёрным ногтем, запачканный в земле палец и тихонько дотронулся до вспрыгивающих моих губ.
− (21)Ишь ведь, − улыбнулся он мне какою-то материнскою и длинною улыбкой, − господи, да что это, ишь ведь, ай, ай!
(22)Я понял наконец, что волка нет и что мне крик про волка померещился.
− (23)Ну, я пойду, − сказал я, вопросительно и робко смотря на него.
− (24)Ну и ступай, а я те вослед посмотрю. (25)Уж я тебя волку не дам! − прибавил он, всё так же матерински мне улыбаясь. – (26)Ну, Христос с тобой, − и он перекрестил меня рукой и сам перекрестился.
(27)Пока я шёл, Марей всё стоял со своей кобылёнкой и смотрел мне вслед, каждый раз кивая головой, когда я оглядывался. (28)И даже когда я был далеко и уже не мог разглядеть его лица, чувствовал, что он всё точно так же ласково улыбается.
(29)Всё это разом мне припомнилось сейчас, двадцать лет спустя, здесь, на каторге в Сибири… (30)Эта нежная материнская улыбка крепостного мужика, его неожиданное сочувствие, покачивания головой. (31)Конечно, всякий бы ободрил ребёнка, но в той уединённой встрече случилось как бы что-то совсем другое. (32)И только бог, может быть, видел сверху, каким глубоким и просвещённым человеческим чувством было наполнено сердце грубого, зверски невежественного человека и какая тонкая нежность таилась в нём.
(33)И вот когда здесь, на каторге, я сошёл с нар и огляделся кругом, я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных каторжников совсем другим взглядом и что вдруг исчезли всякий страх и всякая ненависть в сердце моём. (34)Я пошёл, вглядываясь в встречавшиеся лица. (35)Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице, хмельной, орущий свою рьяную сиплую песню, может быть, такой же Марей. (36)Ведь я же не могу заглянуть в его сердце.