(1) Ялтинская дача Чехова стояла почти за городом, глубоко под белой и пыльной аутской дорогой.
(2) Не знаю, кто ее строил, но она была, пожалуй, самым оригинальным зданием в Ялте.
(3) Вся белая, чистая, лёгкая, красиво несимметричная, построенная вне какого-нибудь определённого архитектурного стиля, с вышкой в виде башни, с неожиданными выступами, со стеклянной верандой внизу и с открытой террасой вверху, с разбросанными то широкими, то узкими окнами, — она походила бы на здания в стиле модерн, если бы в её плане не чувствовалась чья-то внимательная и оригинальная мысль, чей-то своеобразный вкус.
(4) Дача стояла в углу сада, окружённая цветником...
(5) Цветничок был маленький, далеко не пышный, а фруктовый сад ещё очень молодой.
(6) Росли в нём груши и яблони-дички, абрикосы, персики, миндаль.
(7) В последние годы сад уже начал приносить кое-какие плоды, доставляя Антону Павловичу много забот и трогательного* какого-то детского удовольствия.
(8) Когда наступало время сбора миндальных орехов, то их снимали и в чеховском саду.
(9) Лежали они обыкновенно маленькой горкой в гостиной на подоконнике...
(10) Антон Павлович с особенной, ревнивой любовью относился к своему саду.
(11) Многие видели, как он иногда по утрам, сидя на корточках, заботливо обмазывал серой стволы роз или выдёргивал сорные травы из клумб.
(12) А какое бывало торжество, когда среди летней засухи наконец шёл дождь, наполнявший водою запасные глиняные цистерны!
(13) Но не чувство собственника сказывалось в этой хлопотливой любви, а другое, более мощное и мудрое сознание.
(14) Как часто говорил он, глядя на свой сад прищуренными глазами:
— Послушайте, при мне здесь посажено каждое дерево.
(15) И, конечно, мне это дорого.
(16) Но и не это важно.
(17) Ведь здесь же до меня был пустырь и нелепые овраги, все в камнях и в чертополохе.
(18) А я вот пришёл и сделал из этой дичи культурное, красивое место.
(19) Знаете ли? — прибавлял он вдруг с серьёзным лицом, тоном глубокой веры. —
(20) 3наете ли, через триста-четыреста лет вея земля обратится в цветущий сад.
(21) 11 жизнь будет тогда необыкновенно легка и удобна.
(22) Эта мысль о красоте грядущей жизни, так ласково, печально и прекрасно отозвавшаяся во всех его последних произведениях, была и в жизни одной из самых его задушевных, наиболее лелеемых мыслей.
(23) Как часто, должно быть, думал он о будущем счастье человечества, когда по утрам, один, молчаливо подрезал свои розы, ещё влажные от росы, или внимательно осматривал раненный ветром молодой побег.
(24) А сколько было в этой мысли кроткого, мудрого и покорного самозабвения!
(25) Нет, это не была заочная жажда существования, идущая от ненасытного человеческого сердца и цепляющаяся за жизнь, это не было ни жадное любопытство к тому, что будет после него, ни завистливая ревность к далеким поколениям.
(26) Это была тоска исключительно тонкой, прелестной и чувствительной души, непомерно страдавшей от пошлости, грубости, скуки, праздности, НАСИЛИЯ, ДИКОСТИ — от всего ужаса и темноты современных будней.
(27) И потому-то под конец его жизни, когда пришла к нему огромная славя, и сравнительная обеспеченность, и преданная любовь к нему всего, что было в русском обществе умного, талантливого и честного. — он не замкнулся в недостижимости холодного величия, не впал в пророческое учительство, не ушёл в ядовитую и мелочную вражду к чужой известности.
(28) Нет, вся сумма его большого и тяжёлого житейского опыта, все его огорчения, скорби, радости и разочарования выразились в этой прекрасной, тоскливой, самоотверженной мечте о грядущем, близком, хотя и чужом счастье.
—
(29) Как хороша будет жизнь через триста лет!
(30) И потому-то он с одинаковой любовью ухаживал за цветами, точно видя в них символ будущей красоты, и следил за новыми путями, предлагаемыми человеческим умом и знанием.
(31) Он с удовольствием глядел на новые здания оригинальной постройки и на большие морские пароходы, интересовался всяким последним изобретением в области техники и не скучал в обществе специалистов.
(32) Он с твердым убеждением говорил о том, что преступления вроде убийства, воровства и прелюбодеяния совершаются всё реже, почти исчезают в настоящем интеллигентном обществе, в среде учителей, докторов, писателей.
(33) Он верил в то, что грядущая, истинная культура облагородит человечество.
По Куприну А. И.