(1) Мы – остатки воевавших за Доном частей, докатившихся до Сталинграда, – пробыли месяц в запасном полку за Волгой.
(2) Кого-то вновь бросили в бой, а нас отвели в запас, казалось бы, это отдых от окопов.
(3) Отдых… два свинцово-тяжёлых сухаря на день, мутная водица вместо похлёбки, ватные ноги и головокружение от голода.
(4) Отправку на фронт встретили с радостью.
(5) Очередной хутор на нашем пути.
(6) Мы все отошли на обочину дороги, а наш лейтенант в сопровождении старшины отправился выяснять обстановку.
(7) Через полчаса старшина вернулся.
–
(8) Ребята! – объявил он вдохновенно. –
(9) Удалось вышибить по двести пятьдесят граммов хлеба и по пятнадцать граммов сахара!
(10) Кто со мной получать хлеб?
(11) Давай ты! –
(12) Я лежал рядом, и старшина ткнул в меня пальцем.
(13) В ту самую секунду у меня вспыхнула мыслишка… трусливая, гаденькая и унылая.
(14) Тащился я с плащ-палаткой за старшиной, а мыслишка жила и заполняла меня отравой.
(15) Я расстилал плащ-палатку на затоптанном крыльце, и у меня дрожали руки.
(16) Старшина на секунду отвернулся, и я сунул полбуханки под крыльцо, завернул хлеб в плащ-палатку, взвалил её себе на плечо.
(17) Только идиот может рассчитывать, что старшина не заметит исчезновения перерубленной пополам буханки.
(18) Я вор, и сейчас, через несколько минут, это станет известно.
(19) Тем, кто, как и я, пятеро суток ничего не ел.
(20) Как и я!
(21) В жизни мне случалось делать нехорошее: врал учителям, чтоб не поставили двойку, не раз давал слово не драться и не сдерживал слова, однажды на рыбалке я снял с чужого крюка толстого голавля.
(22) Но всякий раз я находил для себя оправдание: не выучил задание – надо было дочитать книгу; подрался снова, так тот сам полез первый.
(23) Теперь я и не искал оправданий.
(24) Ох, если б можно вернуться, достать спрятанный хлеб, положить его обратно в плащ-палатку!
(25) С обочины дороги навстречу нам с усилием стали подыматься солдаты.
(26) Хмурые, тёмные лица, согнутые спины, опущенные плечи.
(27) Старшина распахнул плащ-палатку, и хлеб был встречен почтительным молчанием.
(28) В этой-то почтительной тишине и раздался вопрос.
–
(29) А где?..
(30) Тут полбуханка была!
(31) Произошло лёгкое движение, тёмные лица повернулись ко мне, со всех сторон – глаза, глаза, жуткая насторожённость в них.
–
(32) Эй ты!
(33) Где?!
(34) Тебя спрашиваю!
(35) Я молчал.
(36) А пыльные люди с тёмными лицами обступали меня.
(37) Пожилой солдат, выбеленно голубые глаза, изрытые морщинами щёки, сивый от щетины подбородок, голос без злобы:
–
(38) Лучше, парень, будет, коли признаешься.
(39) В голосе пожилого солдата – крупица странного, почти неправдоподобного сочувствия.
(40) А оно нестерпимее, чем ругань и изумление.
–
(41) Да что с ним разговаривать!
(42) Один из парней вскинул руку.
(43) И я невольно дёрнулся.
(44) А парень просто поправил на голове пилотку.
–
(45) Не бойся! – с презрением проговорил он. –
(46) Бить тебя…
(47) Руки пачкать.
(48) И неожиданно я увидел, что окружавшие меня люди поразительно красивы – тёмные, измученные походом, голодные, но лица какие-то гранёные, чётко лепные.
(49) Среди красивых людей – я уродлив.
(50) Ничего не бывает страшнее, чем чувствовать невозможность оправдать себя перед самим собой.
(51) Мне повезло, в роте связи гвардейского полка, куда я попал, не оказалось никого, кто видел бы мой позор.
(52) Мелкими поступками раз за разом я завоёвывал себе самоуважение – лез первым на обрыв линии под шквальным обстрелом, старался взвалить на себя катушку с кабелем потяжелей; если удавалось получить у повара лишний котелок супа, не считал это своей добычей, всегда с кем-то делил его.
(53) И никто не замечал моих альтруистических «подвигов», считали – нормально.
(54) А это-то мне и было нужно, я не претендовал на исключительность, не смел и мечтать стать лучше других.
(55) Больше в жизни я не воровал.
(56) Как-то не приходилось.
По Астафьеву В.