Военное время требует от людей напряжения всех их душевных сил. За годы лишений и испытаний человек сталкивается с бесконечно тянущейся вереницей нравственных дилемм. В приведенном для анализа тексте В. Ф. Тендряков размышляет о том, что становится внутренним ориентиром в нравственном выборе человека в военное время.
Порой мы совершаем поступки, о которых потом сожалеем. Но война не оставляет права на ошибку, усиливает контраст между нравственным и безнравственным, между человечностью и зверством, людьми и нелюдями. Не даром автор устами героя подчеркивает равенство боевых товарищей, бросающееся в глаза на фоне общих страданий и лишений: «Да, теми, кто, как и я, пятеро суток ничего не ели. Как и я!». Эти «красивые, с граненными лицами» люди осознают свое равенство перед лицом опасности и горя, отдают должное друг другу, не выделяя себя среди остальных. Поэтому поступок солдата запаса вызывает презрение и даже «странное сочувствие». Таким образом, внутренним ориентиров для сослуживцев главного героя являются гуманистические ценности.
Оступившийся солдат понимает и принимает отношение братьев по оружию к своему безнравственному поступку. Критическое отношение к себе и своим действиям возможно только, если человек обладает внутренним локусом самоконтроля, иными словами совестью, или — по выражению В. Ф. Тендрякова — самоуважением: «Среди красивых людей — я уродлив». Высокие требования к самому себе, нечуждые для героя (так, например, свою мысль он называет трусливой, гаденькой и унылой), позволяют ему не поддаваться соблазну отыскать себе оправдание. Таким образом, внутренний ориентир, на который можно положиться в трудное время, не мог бы существовать без смелости взглянуть правде в глаза.
Два приведённых выше примера-иллюстрации показывают, что в непростое военное время необходимым оказывается внутренний ориентир — человеколюбие, признание ценности человеческой личности. Обратится за помощью в нравственном вопросе к этому ориентиру возможно только при критическом отношении к себе.
Позиция автора заключается в том, что война требует от людей отточенного механизма самоконтроля, иными словами — наличия внутреннего ориентира, на который можно положиться, принимая нравственное решение. Если в мирное время можно отыскать себе оправдание, то во времена военные, когда люди равны друг перед другом в общей трагедии и борьбе, такое поведение является сверх безнравственным.
Я согласна с позицией автора и убеждена, что человечество обязано иметь эталон нравственности, на который любой человек мог бы равняться в трудную для него минуту. Таким эталоном, на мой взгляд, может выступить только гуманизм, так как самоценность человеческой жизни и личности невозможно подставить под сомнение в современном обществе. Примером проявления гуманизма в военное время может послужить множество фотографий, на которых запечатлены воюющие стороны, оказавшиеся способными увидеть во враге человека. Среди них есть те, на которых советские солдаты делятся сигаретами с немецким военнопленным (1943 год); немецкий солдат перевязывает раненную русскую девушку (1941 год); солдат ГДР помогает маленькому мальчику перебраться через Берлинскую стену, чтобы воссоединиться со своей семьей (1961 год).
Таким образом, в военное время человек как никогда нуждается во внутреннем ориентире в принятии нравственного выбора. Таким ориентиром выступают гуманистические ценности, превозносящие человеческую жизнь, личность и свободу над безнравственной природой вражды.
(7)Через полчаса старшина вернулся.
(8)– Ребята! – объявил он вдохновенно. (9)– Удалось вышибить по двести пятьдесят граммов хлеба и по пятнадцать граммов сахара! (10)Кто со мной получать хлеб? (11)– Давай ты! (12)Я лежал рядом, и старшина ткнул в меня пальцем.
(13)В ту самую секунду у меня вспыхнула мыслишка… трусливая, гаденькая и унылая. (14)Тащился я с плащ-палаткой за старшиной, а мыслишка жила и заполняла меня отравой. (15)Я расстилал плащ-палатку на затоптанном крыльце, и у меня дрожали руки. (16)Старшина на секунду отвернулся, и я сунул полбуханки под крыльцо, завернул хлеб в плащ-палатку, взвалил её себе на плечо.
(17)Только идиот может рассчитывать, что старшина не заметит исчезновения перерубленной пополам буханки. (18)Я вор, и сейчас, через несколько минут, это станет известно. (19)Тем, кто, как и я, пятеро суток ничего не ел. (20)Как и я!
(21)В жизни мне случалось делать нехорошее: врал учителям, чтоб не поставили двойку, не раз давал слово не драться и не сдерживал слова, однажды на рыбалке я снял с чужого крюка толстого голавля. (22)Но всякий раз я находил для себя оправдание: не выучил задание – надо было дочитать книгу; подрался снова, так тот сам полез первый. (23)Теперь я и не искал оправданий. (24)Ох, если б можно вернуться, достать спрятанный хлеб, положить его обратно в плащ-палатку!
(25)С обочины дороги навстречу нам с усилием стали подыматься солдаты. (26)Хмурые, тёмные лица, согнутые спины, опущенные плечи. (27)Старшина распахнул плащ-палатку, и хлеб был встречен почтительным молчанием. (28)В этой-то почтительной тишине и раздался вопрос.
(29)– А где?.. (30)Тут полбуханка была!
(31)Произошло лёгкое движение, тёмные лица повернулись ко мне, со всех сторон – глаза, глаза, жуткая насторожённость в них.
(32)– Эй ты! (33)Где?! (34)Тебя спрашиваю!
(35)Я молчал. (36)А пыльные люди с тёмными лицами обступали меня.
(37)Пожилой солдат, выбеленно голубые глаза, изрытые морщинами щёки, сивый от щетины подбородок, голос без злобы:
(38)– Лучше, парень, будет, коли признаешься.
(39)В голосе пожилого солдата – крупица странного, почти неправдоподобного сочувствия. (40)А оно нестерпимее, чем ругань и изумление.
(41)– Да что с ним разговаривать!
(42)Один из парней вскинул руку. (43)И я невольно дёрнулся.
(44)А парень просто поправил на голове пилотку.
(45)– Не бойся! – с презрением проговорил он. (46)– Бить тебя… (47)Руки пачкать.
(48)И неожиданно я увидел, что окружавшие меня люди поразительно красивы – тёмные, измученные походом, голодные, но лица какие-то гранёные, чётко лепные. (49)Среди красивых людей – я уродлив.
(50)Ничего не бывает страшнее, чем чувствовать невозможность оправдать себя перед самим собой. (51)Мне повезло, в роте связи гвардейского полка, куда я попал, не оказалось никого, кто видел бы мой позор. (52)Мелкими поступками раз за разом я завоёвывал себе самоуважение – лез первым на обрыв линии под шквальным обстрелом, старался взвалить на себя катушку с кабелем потяжелей; если удавалось получить у повара лишний котелок супа, не считал это своей добычей, всегда с кем-то делил его. (53)И никто не замечал моих альтруистических «подвигов», считали – нормально. (54)А это-то мне и было нужно, я не претендовал на исключительность, не смел и мечтать стать лучше других.
(55)Больше в жизни я не воровал. (56)Как-то не приходилось.
(По В. Астафьеву)