Как перед своей совестью загладить вину за совершённый проступок? Эта проблема волнует писателя В.Ф. Тендрякова.
В тексте, написанном от первого лица, автор раскрывает подлый поступок героя, который спрятал от товарищей полбулки хлеба. Это было голодное военное время, и главный герой не ел пять дней. Но ведь также голодали и его боевые товарищи, они тоже не ели эти пять дней. Тендряков показывает, как его герой почти сразу же раскаялся в своём поступке, но ничего уже исправить не мог. «Ох, если б можно вернуться, достать спрятанный хлеб…», - с горечью сетует он. Но дело сделано. Тендряков показывает, что у его героя ещё была возможность покаяться, рассказать всё искренне своим товарищам и попросить прощения. Но он не сделал этого, он трусливо промолчал. Это ещё больше усугубило его проступок. И эта внутренняя подлость вдруг проявилась во внешнем мире. Главный герой явственно ощутил, какие вокруг красивые лица его фронтовых товарищей, и как по сравнению с ними уродливо выглядит он сам. Таким художественным приёмом автор подчёркивает, что красота в правде, а ложь всегда безобразна.
Далее Тендряков размышляет над тем, может ли в такой ситуации человек вернуть самоуважение. Он показывает, как его герой, раз за разом преодолевая свой эгоизм, совершал с виду незаметные, но очень важные для личностного роста поступки – «лез первым на обрыв линии под шквальным обстрелом, старался взвалить на себя катушку с кабелем потяжелей». Так понемногу, шаг за шагом, он возвращал себе право называться Человеком.
Позиция автора ясна. Он считает, что загладить вину перед своей совестью за предательский поступок можно лишь каждодневным, пусть даже и не всегда заметным для окружающих, трудом на благо других людей.
Мне близка позиция автора, и я её полностью разделяю. Я считаю, что любой подлый поступок человек совершает с позиций эгоизма, причём, если у человека нет совести, то он всегда найдёт оправдание своему проступку. Такой человек не может больше называться Человеком с большой буквы. Но если у человека совесть есть, то чтобы оправдаться перед ней, необходимо свои интересы подчинить интересам общего дела, действовать в первую очередь во благо других людей и в последнюю очередь – во благо себя. Следует заметить, что именно по такому принципу жили и живут великие подвижники, такие как Сергий Радонежский, Серафим Саровский, а также все те люди, в ком голос совести звучит непрестанно.
Таким образом, Тендряков обращается в своём произведении к каждому из нас, к нашему нравственному выбору, поскольку каждый не единожды в жизни стоял перед соблазном оправдать свой неблаговидный поступок, но не каждый, как герой Тендрякова, нашёл в себе силы загладить вину служением другим людям.
(6) Очередной хутор на нашем пути. (7) Лейтенант в сопровождении старшины отправился выяснять обстановку.
(8) Через полчаса старшина вернулся.
— (9) Ребята! — объявил он вдохновенно. — (10) Удалось вышибить: на рыло по двести пятьдесят граммов хлеба и по пятнадцати граммов сахара! (11) Кто со мной получать хлеб?.. (12) Давай ты! — я лежал рядом, и старшина ткнул в меня пальцем.
(13) У меня вспыхнула мыслишка… о находчивости, трусливая, гаденькая и унылая.
(14) Прямо на крыльце я расстелил плащ-палатку, на нее стали падать буханки — семь и еще половина.
(15) Старшина на секунду отвернулся, и я сунул полбуханки под крыльцо, завернул хлеб в плащ-палатку, взвалил ее себе на плечо.
(16) Только идиот может рассчитывать, что старшина не заметит исчезновения перерубленной пополам буханки. (17) К полученному хлебу никто не прикасался, кроме него и меня. (18) Я вор, и сейчас, вот сейчас, через несколько минут это станет известно… (19) Да, тем, кто, как и я, пятеро суток ничего не ел. (20) Как и я!
(21) В жизни мне случалось делать нехорошее — врал учителям, чтоб не поставили двойку, не раз давал слово не драться и не сдерживал слова, однажды на рыбалке я наткнулся на чужой перепутанный перемет, на котором сидел голавль, и снял его с крюка… (22) Но всякий раз я находил для себя оправдание: не выучил задание — надо было дочитать книгу, подрался снова – так тот сам полез первый, снял с чужого перемета голавля — но перемет-то снесло течением, перепутало, сам хозяин его ни за что бы не нашел…
(23) Теперь я и не искал оправданий. (24) Ох, если б можно вернуться, достать спрятанный хлеб, положить его обратно в плащ-палатку!
(25) С обочины дороги навстречу нам с усилием — ноет каждая косточка — стали подыматься солдаты. (26) Хмурые, темные лица, согнутые спины, опущенные плечи.
(27) Старшина распахнул плащ-палатку, и куча хлеба была встречена почтительным молчанием.
(28) В этой-то почтительной тишине и раздалось недоуменное:
— (29) А где?.. (30) Тут полбуханка была!
(31) Произошло легкое движение, темные лица повернулись ко мне, со всех сторон — глаза, глаза, жуткая настороженность в них.
— (32) Эй ты! (33) Где?! (34) Тебя спрашиваю!
(35) Я молчал.
(36) Пожилой солдат, выбеленно голубые глаза, изрытые морщинами щеки, сивый от щетины подбородок, голос без злобы:
— (37) Лучше, парень, будет, коли признаешься.
(38) В голосе пожилого солдата — крупица странного, почти неправдоподобного сочувствия. (39) А оно нестерпимее, чем ругань и изумление.
— (40) Да что с ним разговаривать! — один из парней вскинул руку.
(41) И я невольно дернулся. (42) А парень просто поправил на голове пилотку.
— (43) Не бойся! — с презрением проговорил он. — (44) Бить тебя… (45) Руки пачкать.
(46) И неожиданно я увидел, что окружавшие меня люди поразительно красивы — темные, измученные походом, голодные, но лица какие-то граненые, четко лепные. (47) Среди красивых людей — я уродлив.
(48) Ничего не бывает страшнее, чем чувствовать невозможность оправдать себя перед самим собой.
(49) Мне повезло, в роте связи гвардейского полка, куда я попал, не оказалось никого, кто видел бы мой позор. (50) Мелкими поступками раз за разом я завоевывал себе самоуважение — лез первым на обрыв линии под шквальным обстрелом, старался взвалить на себя катушку с кабелем потяжелей, если удавалось получить у повара лишний котелок супа, не считал это своей добычей, всегда с кем-то делил его. (51) И никто не замечал моих альтруистических «подвигов», считали — нормально. (52) А это-то мне и было нужно, я не претендовал на исключительность, не смел и мечтать стать лучше других.
(53) Больше в жизни я не воровал. (54) Как-то не приходилось.