(1) Одно желание было у лейтенанта Бориса Костяева: скорее уйти от этого хутора, от изуродованного поля подальше, увести с собой остатки взвода в тёплую, добрую хату и уснуть, уснуть, забыться.
(2) Но не всё ещё перевидел он сегодня.
(3) Из оврага выбрался солдат в маскхалате, измазанном глиной.
(4) Лицо у него было будто из чугуна отлито: черно, костляво, с воспалёнными глазами.
(5) Он стремительно прошёл улицей, не меняя шага, свернул в огород, где сидели вокруг подожжённого сарая пленные немцы, жевали чего-то и грелись.
—
(6) Греетесь, живодёры!
(7) Я вас нагрею!
(8) Сейчас, сейчас... — солдат поднимал затвор автомата срывающимися пальцами.
(9) Борис кинулся к нему.
(10) Брызнули пули по снегу...
(11) Будто вспугнутые вороны, заорали пленные, бросились врассыпную, трое удирали почему-то на четвереньках.
(12) Солдат в маскхалате подпрыгивал так, будто подбрасывало его землёю, скаля зубы, что-то дикое орал он и слепо жарил куда попало очередями.
—
(13) Ложись! - Борис упал на пленных, сгребая их под себя, вдавливая в снег.
(14) Патроны в диске кончились.
(15) Солдат всё давил и давил на спуск, не переставая кричать и подпрыгивать.
(16) Пленные бежали за дома, лезли в хлев, падали, проваливаясь в снегу.
(17) Борис вырвал из рук солдата автомат.
(18) Тот начал шарить на поясе.
(19) Его повалили.
(20) Солдат, рыдая, драл на груди маскхалат.
—
(21) Маришку сожгли-и-и!
(22) Селян в церкви сожгли-и-и!
(23) Мамку!
(24) Я их тыщу...
(25) Тыщу кончу!
(26) Гранату дайте!
(27) Старшина Мохнаков придавил солдата коленом, тёр ему лицо, уши, лоб, грёб снег рукавицей в перекошенный рот.
—
(28) Тихо, друг, тихо!
(29) Солдат перестал биться, сел и, озираясь, сверкал глазами, всё ещё накалёнными после припадка.
(30) Разжал кулаки, облизал искусанные губы, схватился за голову и, уткнувшись в снег, зашёлся в беззвучном плаче.
(31) Старшина принял шапку из чьих-то рук, натянул её на голову солдата, протяжно вздохнув, похлопал его по спине.
(32) В ближней полуразбитой хате военный врач с засученными рукавами бурого халата, напяленного на телогрейку, перевязывал раненых, не спрашивая и не глядя — свой или чужой.
(33) И лежали раненые вповалку — и наши, и чужие, стонали, вскрикивали, плакали, иные курили, ожидая отправки.
(34) Старший сержант с наискось перевязанным лицом, с наплывающими под глазами синяками, послюнявил цигарку, прижёг и засунул её в рот недвижно глядевшему в пробитый потолок пожилому немцу.
—
(35) Как теперь работать-то будешь, голова? — невнятно из-за бинтов бубнил старший сержант, кивая на руки немца, замотанные бинтами и портянками. —
(36) Познобился весь.
(37) Кто тебя кормить-то будет и семью твою?
(38) Фюрер?
(39) Фюреры, они накормят!..
(40) В избу клубами вкатывался холод, сбегались и сползались раненые.
(41) Они тряслись, размазывая слёзы и сажу по ознобелым лицам.
(42) А бойца в маскхалате увели.
(43) Он брёл, спотыкаясь, низко опустив голову, и всё так же затяжно и беззвучно плакал.
(44) 3а ним с винтовкой наперевес шёл, насупив седые брови, солдат из тыловой команды, в серых обмотках, в короткой прожжённой шинели.
(45) Санитар, помогавший врачу, не успевал раздевать раненых, пластать на них одежду, подавать бинты и инструменты.
(46) Корней Аркадьевич, из взвода Костяева, включился в дело, и легкораненый немец, должно быть из медиков, тоже услужливо, сноровисто начал обихаживать раненых.
(47) Рябоватый, кривой на один глаз врач молча протягивал руку за инструментом, нетерпеливо сжимал и разжимал пальцы, если ему не успевали подать нужное, и одинаково угрюмо бросал раненому:
— Не ори!
(48) Не дёргайся!
(49) Ладом сиди!
(50) Кому я сказал...
(51) Ладом!
(52) И раненые, хоть наши, хоть исчужа, понимали его, послушно, словно в парикмахерской, замирали, сносили боль, закусывая губы.
(53) Время от времени врач прекращал работу, вытирал руки о бязевую онучу, висевшую у припечка на черенке ухвата, делал козью ножку из лёгкого табака.
(54) Он выкуривал её над деревянным стиральным корытом, полным потемневших бинтов, рваных обуток, клочков одежды, осколков, пуль.
(55) В корыте смешалась и загустела брусничным киселём кровь раненых людей, своих и чужих солдат.
(56) Вся она была красная, вся текла из ран, из человеческих тел с болью.
(57) «Идём в крови и пламени, в пороховом дыму».
(По В. П. Астафьеву*)