В тексте русского писателя Виктора Астафьева затрагивается тема войны. Автор, сам прошедший через трудности фронтовой жизни, говорит о бесчеловечности военных действий и ставит важную проблему необходимости следовать гуманистическим принципам. Писатель заставляет задуматься над вопросом: как во время войны сохранить человечность?
Размышляя о милосердии на войне, Астафьев описывает, как на пленных немцев нападает солдат с автоматом. Это обезумевший от горя человек, у которого погибли все родные. Он расстрелял бы немцев, если тем на выручку не бросился лейтенант Борис Костяев. Этот фрагмент помогает понять, что спасая пленных, лейтенант действует прежде всего не как солдат, а как человек, потому что сейчас перед ним не враги во время боя, а безоружные люди.
Подтверждает это и вторая часть текста. Автор описывает работу военного врача, который в очень непростых условиях пытается оказать помощь раненым. Он помогает и русским, и немцам, не делая между ними никакого различия. С сочувствием относятся друг к другу и сами раненые. Старший сержант угощает табаком пожилого немца, а легко раненый немец, "должно быть из медиков", помогает врачу. Анализируя этот фрагмент, можно понять, что автор акцентирует внимание на том, что военный врач помогает всем пострадавшим. Они для него не делятся на "своих" и "чужих", они для него просто пациенты, нуждающиеся в помощи. Это понимают и все солдаты, попавшие в полевой лазарет. Здесь они уже не смертельные враги, а обычные люди, объединённые общей бедой — болью, холодом и страхом.
Оба эпизода, дополняя друг друга, позволяют понять позицию Астафьева: писатель считает, что милосердие можно проявить и к врагу. Автор убеждает читателя, что люди должны оставаться людьми даже во время военных действий.
Я согласна с автором и считаю, что в любых условиях в человеческой душе должно оставаться место для милосердия, доброты и понимания. Подтверждением моих мыслей может служить пример из истории. С 1931 года действует международный документ — Женевская конвенция. Она регулировала положение военнопленных и раненых во время Второй мировой войны. В этом документе особенно подчёркивается, что с пленниками надо обходиться человечно. Женевские конвенции лежат в основе международного гуманитарного права, которое призвано контролировать ведение вооружённых конфликтов и смягчать их последствия.
Таким образом, можно сделать вывод, что люди в силах противопоставить злу войны милосердие, человечность и сострадание. Быть человеком — главное правило, которое не следует нарушать ни при каких обстоятельствах.
(2) Но не всё ещё перевидел он сегодня.
(3) Из оврага выбрался солдат в маскхалате, измазанном глиной. (4)Лицо у него было будто из чугуна отлито: черно, костляво, с воспалёнными глазами. (5)Он стремительно прошёл улицей, не меняя шага, свернул в огород, где сидели вокруг подожжённого сарая пленные немцы, жевали чего-то и грелись.
— (6)Греетесь, живодёры! (7)Я вас нагрею! (8)Сейчас, сейчас... — солдат поднимал затвор автомата срывающимися пальцами.
(9)Борис кинулся к нему. (10)Брызнули пули по снегу... (11)Будто вспугнутые вороны, заорали пленные, бросились врассыпную, трое удирали почему-то на четвереньках. (12)Солдат в маскхалате подпрыгивал так, будто подбрасывало его землёю, скаля зубы, что-то дикое орал он и слепо жарил куда попало очередями.
— (13)Ложись! - Борис упал на пленных, сгребая их под себя, вдавливая в снег.
(14)Патроны в диске кончились. (15)Солдат всё давил и давил на спуск, не переставая кричать и подпрыгивать. (16)Пленные бежали за дома, лезли в хлев, падали, проваливаясь в снегу. (17)Борис вырвал из рук солдата автомат. (18)Тот начал шарить на поясе. (19)Его повалили. (20)Солдат, рыдая, драл на груди маскхалат.
— (21)Маришку сожгли-и-и! (22)Селян в церкви сожгли-и-и! (23)Мамку! (24)Я их тыщу... (25)Тыщу кончу! (26)Гранату дайте!
(27)Старшина Мохнаков придавил солдата коленом, тёр ему лицо, уши, лоб, грёб снег рукавицей в перекошенный рот.
— (28)Тихо, друг, тихо!
(29)Солдат перестал биться, сел и, озираясь, сверкал глазами, всё ещё накалёнными после припадка. (30)Разжал кулаки, облизал искусанные губы, схватился за голову и, уткнувшись в снег, зашёлся в беззвучном плаче. (31)Старшина принял шапку из чьих-то рук, натянул её на голову солдата, протяжно вздохнув, похлопал его по спине.
(32) В ближней полуразбитой хате военный врач с засученными рукавами бурого халата, напяленного на телогрейку, перевязывал раненых, не спрашивая и не глядя — свой или чужой.
(33) И лежали раненые вповалку — и наши, и чужие, стонали, вскрикивали, плакали, иные курили, ожидая отправки. (34)Старший сержант с наискось перевязанным лицом, с наплывающими под глазами синяками, послюнявил цигарку, прижёг и засунул её в рот недвижно глядевшему в пробитый потолок пожилому немцу.
— (35)Как теперь работать-то будешь, голова? — невнятно из-за бинтов бубнил старший сержант, кивая на руки немца, замотанные бинтами и портянками. — (36)Познобился весь. (37)Кто тебя кормить-то будет и семью твою? (38)Фюрер? (39)Фюреры, они накормят!..
(40)В избу клубами вкатывался холод, сбегались и сползались раненые. (41)Они тряслись, размазывая слёзы и сажу по ознобелым лицам.
(42)А бойца в маскхалате увели. (43)Он брёл, спотыкаясь, низко опустив голову, и всё так же затяжно и беззвучно плакал. (44)3а ним с винтовкой наперевес шёл, насупив седые брови, солдат из тыловой команды, в серых обмотках, в короткой прожжённой шинели.
(45)Санитар, помогавший врачу, не успевал раздевать раненых, пластать на них одежду, подавать бинты и инструменты. (46)Корней Аркадьевич, из взвода Костяева, включился в дело, и легкораненый немец, должно быть из медиков, тоже услужливо, сноровисто начал обихаживать раненых.
(47)Рябоватый, кривой на один глаз врач молча протягивал руку за инструментом, нетерпеливо сжимал и разжимал пальцы, если ему не успевали подать нужное, и одинаково угрюмо бросал раненому:
— Не ори! (48)Не дёргайся! (49)Ладом сиди! (50)Кому я сказал... (51)Ладом!
(52) И раненые, хоть наши, хоть исчужа, понимали его, послушно, словно в парикмахерской, замирали, сносили боль, закусывая губы.
(53) Время от времени врач прекращал работу, вытирал руки о бязевую онучу, висевшую у припечка на черенке ухвата, делал козью ножку из лёгкого табака.
(54) Он выкуривал её над деревянным стиральным корытом, полным потемневших бинтов, рваных обуток, клочков одежды, осколков, пуль. (55)В корыте смешалась и загустела брусничным киселём кровь раненых людей, своих и чужих солдат. (56)Вся она была красная, вся текла из ран, из человеческих тел с болью. (57)«Идём в крови и пламени, в пороховом дыму».