Война — это вооружённый конфликт между государствами, связанный с борьбой за собственные интересы. Захватническая или справедливая — какой бы она ни была — война всегда касается судеб миллионов людей. Почему любая война является преступлением против человечества? Именно этот вопрос мы задаём себе, читая текст Виктора Петровича Астафьева, прошедшего суровую фронтовую школу в звании «красноармеец».
Размышления писателя о проблеме бесчеловечности войны связаны с изображением поступков героев, оказавшихся в самом пекле сражений. Перед нами отрывок из повести «Пастух и пастушка». Глазами Бориса Костяева видит читатель «солдата в маскхалате, измазанного глиной», который в состоянии психологического срыва начинает стрелять в пленных немцев: «...скаля зубы, что-то дикое орал он и слепо жарил куда попало очередями». Этот срыв вызван душевной болью: ведь немцы и «Маришку сожгли», и «селян в церкви», и «мамку». «Солдат, рыдая, драл на груди маскхалат». Жестокость врага вызывает аналогичную ответную реакцию, которая связана с гибелью близких от рук врага. Человек теряет рассудок. Товарищи ему сочувствуют, пытаясь привести в чувство. Мы вместе с ними ощущаем человеческое страдание, отчаяние от потери близких.
И в то же время читатели проявляем, как и Борис, и другие бойцы, сочувствие к безоружным немцам, которые, «будто вспугнутые вороны, заорали… бросились врассыпную, трое удирали почему-то на четвереньках». Это сравнение немцев с воронами явно из языка простого русского солдата, испытывающего жалость к беспомощным, безоружным врагам, многие из которых ранены. Вот почему старший сержант «послюнявил цигарку, прижёг и засунул в рот неподвижно глядевшему в потолок пожилому немцу». Да ещё и пожурил добродушно, хотя и сам ранен: «Познобился весь. Кто тебя кормить-то будет и семью твою? Фюрер? Фюреры, они накормят!..». Те, кто пришли завоевать чужую землю, тоже и погибают, и терпят лишения и боль. Это замечают простые русские солдаты, против которых воюют немцы.
Эти две противоречивые сцены помогают В. П. Астафьеву осуществить философский подход к проблеме антигуманности войны.
Писатель уверен: война всегда бесчеловечна. Гибнут солдаты с обеих воюющих сторон, мирные жители, дети. Война всем приносит непереносимые страдания. Миллионы людей остаются искалеченными и опустошёнными.
Я полностью согласна с гуманистической позицией автора. Действительно, русские люди, в сердцах которых живёт историческая память о прошлом, не понаслышке знают о погибших близких, о тяжёлых испытаниях, о разрушенных семьях. Во время Второй мировой войны, по официальным данным, Россия потеряла более двадцати шести миллионов человек, а Германия — более восьми. Кроме того, подтверждением данной мысли могут служить многочисленные произведения литературы о войне. Так, в рассказе М. А. Шолохова «Судьба человека», название которого говорит о типичности образа главного героя, через судьбу Андрея Соколова показана и жестокость врагов (вспомним сцену с немецкими автоматчиками, берущими в плен контуженного во время обстрела Андрея), и душевные переживания в плену, и боль утраты близких (на месте дома Соколова осталась лишь воронка, жена, дочери и сын погибли), и горечь одиночества после войны. Потеря близких у героя Шолохова вызывает такие же страдания, как и у солдата в маскхалате в тексте
В. П. Астафьева. Страшная правда о прошлом должна стать предостережением для новых поколений.
Жестокая память о Великой Отечественной войне жива и поныне в воспоминаниях наших ветеранов, которые видели смерть фронтовых товарищей, пережили боль утраты друзей и близких. Мы должны помнить о самой страшной войне и сделать всё для того, чтобы у нас над головой всегда было мирное небо, чтобы люди смеялись, а не плакали.
(2) Но не всё ещё перевидел он сегодня.
(3) Из оврага выбрался солдат в маскхалате, измазанном глиной. (4)Лицо у него было будто из чугуна отлито: черно, костляво, с воспалёнными глазами. (5)Он стремительно прошёл улицей, не меняя шага, свернул в огород, где сидели вокруг подожжённого сарая пленные немцы, жевали чего-то и грелись.
— (6)Греетесь, живодёры! (7)Я вас нагрею! (8)Сейчас, сейчас... — солдат поднимал затвор автомата срывающимися пальцами.
(9)Борис кинулся к нему. (10)Брызнули пули по снегу... (11)Будто вспугнутые вороны, заорали пленные, бросились врассыпную, трое удирали почему-то на четвереньках. (12)Солдат в маскхалате подпрыгивал так, будто подбрасывало его землёю, скаля зубы, что-то дикое орал он и слепо жарил куда попало очередями.
— (13)Ложись! - Борис упал на пленных, сгребая их под себя, вдавливая в снег.
(14)Патроны в диске кончились. (15)Солдат всё давил и давил на спуск, не переставая кричать и подпрыгивать. (16)Пленные бежали за дома, лезли в хлев, падали, проваливаясь в снегу. (17)Борис вырвал из рук солдата автомат. (18)Тот начал шарить на поясе. (19)Его повалили. (20)Солдат, рыдая, драл на груди маскхалат.
— (21)Маришку сожгли-и-и! (22)Селян в церкви сожгли-и-и! (23)Мамку! (24)Я их тыщу... (25)Тыщу кончу! (26)Гранату дайте!
(27)Старшина Мохнаков придавил солдата коленом, тёр ему лицо, уши, лоб, грёб снег рукавицей в перекошенный рот.
— (28)Тихо, друг, тихо!
(29)Солдат перестал биться, сел и, озираясь, сверкал глазами, всё ещё накалёнными после припадка. (30)Разжал кулаки, облизал искусанные губы, схватился за голову и, уткнувшись в снег, зашёлся в беззвучном плаче. (31)Старшина принял шапку из чьих-то рук, натянул её на голову солдата, протяжно вздохнув, похлопал его по спине.
(32) В ближней полуразбитой хате военный врач с засученными рукавами бурого халата, напяленного на телогрейку, перевязывал раненых, не спрашивая и не глядя — свой или чужой.
(33) И лежали раненые вповалку — и наши, и чужие, стонали, вскрикивали, плакали, иные курили, ожидая отправки. (34)Старший сержант с наискось перевязанным лицом, с наплывающими под глазами синяками, послюнявил цигарку, прижёг и засунул её в рот недвижно глядевшему в пробитый потолок пожилому немцу.
— (35)Как теперь работать-то будешь, голова? — невнятно из-за бинтов бубнил старший сержант, кивая на руки немца, замотанные бинтами и портянками. — (36)Познобился весь. (37)Кто тебя кормить-то будет и семью твою? (38)Фюрер? (39)Фюреры, они накормят!..
(40)В избу клубами вкатывался холод, сбегались и сползались раненые. (41)Они тряслись, размазывая слёзы и сажу по ознобелым лицам.
(42)А бойца в маскхалате увели. (43)Он брёл, спотыкаясь, низко опустив голову, и всё так же затяжно и беззвучно плакал. (44)3а ним с винтовкой наперевес шёл, насупив седые брови, солдат из тыловой команды, в серых обмотках, в короткой прожжённой шинели.
(45)Санитар, помогавший врачу, не успевал раздевать раненых, пластать на них одежду, подавать бинты и инструменты. (46)Корней Аркадьевич, из взвода Костяева, включился в дело, и легкораненый немец, должно быть из медиков, тоже услужливо, сноровисто начал обихаживать раненых.
(47)Рябоватый, кривой на один глаз врач молча протягивал руку за инструментом, нетерпеливо сжимал и разжимал пальцы, если ему не успевали подать нужное, и одинаково угрюмо бросал раненому:
— Не ори! (48)Не дёргайся! (49)Ладом сиди! (50)Кому я сказал... (51)Ладом!
(52) И раненые, хоть наши, хоть исчужа, понимали его, послушно, словно в парикмахерской, замирали, сносили боль, закусывая губы.
(53) Время от времени врач прекращал работу, вытирал руки о бязевую онучу, висевшую у припечка на черенке ухвата, делал козью ножку из лёгкого табака.
(54) Он выкуривал её над деревянным стиральным корытом, полным потемневших бинтов, рваных обуток, клочков одежды, осколков, пуль. (55)В корыте смешалась и загустела брусничным киселём кровь раненых людей, своих и чужих солдат. (56)Вся она была красная, вся текла из ран, из человеческих тел с болью. (57)«Идём в крови и пламени, в пороховом дыму».