Всякая жестокость происходит от немощи.
Сенека
Война. В этом слове тысяча оттенков горя, страха, тоски, мужества, желания победить. До нас, потомков, дошло достаточно исторических сведений, чтобы воссоздать полную картину страшных боев, благодаря штабным документам мы имеем данные о статистике Великой Отечественной войны, но даже многочисленные рассказы ветеранов не могут в полной мере передать ужасов войны, изменяющих психику и губящих душу человека. Именно проблему жестокости военного времени поднимает в своем тексте советский и российский писатель Виктор Петрович Астафьев.
Чтобы привлечь внимание читателя к данной проблеме, автор рассказывает историю из жизни лейтенанта Бориса Костяева. Как-то раз лейтенант уже в ожидании отдыха заметил «солдата в маскхалате, измазанном глиной». Придя в разбитый хутор и увидев пленных немцев, сидящих у подожженного сарая, солдат в порыве гнева «поднимал затвор автомата срывающимися пальцами», с единственным желанием – отомстить за смерть родных, за тех, кого сожгли в его родной деревне фашисты. Автор с грустной ухмылкой иллюстрирует выражение «око за око», убеждая нас в том, что жестокость врага на войне способна породить ещё больше жестокости, вывернув наизнанку все человеческие ценности, убить в нас всё человеческое. Жестокость войны заключается не в военных действиях, а в страданиях людей.
Однако, несмотря на смерти невинных людей, угрозу захвата родины, в ближайшей хате врач в буром от крови халате «перевязывал раненых, не спрашивая и не глядя — свой или чужой». Мы видим его равное отношение к людям разной национальности и принадлежности к тем или иным войскам — ему не важно прошлое и настоящее этих людей, его интересует лишь их здоровье и то, как облегчить их физические страдания. Военврач сумел сохранить в себе доброе сердце, он оказался сильнее чужой злости и собственной боли. Благодаря этому примеру мы убеждаемся в том, что жестокость военного времени во многом зависит от поступков человека, его способности примириться с окружающей действительностью и остаться верным себе.
Таким образом, оба примера дополняют друг друга, помогая автору сделать закономерный вывод о том, что война — это трагедия всего человечества в целом и именно поэтому нельзя опускаться до жестокости по отношению к другим.
Позиция автора видна ясно и однозначно: в любой ситуации необходимо оставаться человеком, способным на сочувствие, понимание и всепрощение. Войну нельзя выиграть, основываясь на ненависти, победы можно достичь лишь добротой и состраданием — они продиктуют наилучшие пути для сопротивления врагу.
Я согласна с позицией Виктора Астафьева и тоже считаю, что на жестокость способны только очень несчастные люди. Война меняет человеческую сущность, оправдывая многие поступки. Каждый раз размышляя о войне, я вспоминаю повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие». В этом произведении пятеро молодых девушек отдали свои жизни, чтобы отрезать немцам путь к железной дороге. Все они ещё не успели пожить и погибли жестокой, героической смертью. Старшина Васков, единственно выживший в этих боях, сокрушался, что ценой жизней пятерых девушек ему пришлось защищать Кировскую дорогу, а умирающая Рита Осянина отвечала: «Всё же понятно, война…». Данное произведение является одним из лучших примеров военной жестокости, которая лишь с наступлением мирного времени из величайшего подвига превращается в бессмысленную кровавую бойню.
А как не вспомнить полные мудрости слова древнего мыслителя и философа Конфуция, сказавшего однажды: «Из всех преступлений самое тяжкое — это бессердечие». Действительно, нет ничего хуже, чем не испытывать эмоций, закрыться от людей и не позволять себе помогать другим. Люди не могут жить вне социума, а общество держится на взаимовыручке и взаимопомощи.
В заключение хотелось бы поднять из пыли времен слова великого русского писателя Льва Николаевича Толстого, оставившего человечеству в наследство слова, над которыми нам только предстоит задуматься: «Люди думают, что если они назовут преступление убийства «войною», то убийство перестанет быть убийством, преступлением».
(2) Но не всё ещё перевидел он сегодня.
(3) Из оврага выбрался солдат в маскхалате, измазанном глиной. (4)Лицо у него было будто из чугуна отлито: черно, костляво, с воспалёнными глазами. (5)Он стремительно прошёл улицей, не меняя шага, свернул в огород, где сидели вокруг подожжённого сарая пленные немцы, жевали чего-то и грелись.
— (6)Греетесь, живодёры! (7)Я вас нагрею! (8)Сейчас, сейчас... — солдат поднимал затвор автомата срывающимися пальцами.
(9)Борис кинулся к нему. (10)Брызнули пули по снегу... (11)Будто вспугнутые вороны, заорали пленные, бросились врассыпную, трое удирали почему-то на четвереньках. (12)Солдат в маскхалате подпрыгивал так, будто подбрасывало его землёю, скаля зубы, что-то дикое орал он и слепо жарил куда попало очередями.
— (13)Ложись! - Борис упал на пленных, сгребая их под себя, вдавливая в снег.
(14)Патроны в диске кончились. (15)Солдат всё давил и давил на спуск, не переставая кричать и подпрыгивать. (16)Пленные бежали за дома, лезли в хлев, падали, проваливаясь в снегу. (17)Борис вырвал из рук солдата автомат. (18)Тот начал шарить на поясе. (19)Его повалили. (20)Солдат, рыдая, драл на груди маскхалат.
— (21)Маришку сожгли-и-и! (22)Селян в церкви сожгли-и-и! (23)Мамку! (24)Я их тыщу... (25)Тыщу кончу! (26)Гранату дайте!
(27)Старшина Мохнаков придавил солдата коленом, тёр ему лицо, уши, лоб, грёб снег рукавицей в перекошенный рот.
— (28)Тихо, друг, тихо!
(29)Солдат перестал биться, сел и, озираясь, сверкал глазами, всё ещё накалёнными после припадка. (30)Разжал кулаки, облизал искусанные губы, схватился за голову и, уткнувшись в снег, зашёлся в беззвучном плаче. (31)Старшина принял шапку из чьих-то рук, натянул её на голову солдата, протяжно вздохнув, похлопал его по спине.
(32) В ближней полуразбитой хате военный врач с засученными рукавами бурого халата, напяленного на телогрейку, перевязывал раненых, не спрашивая и не глядя — свой или чужой.
(33) И лежали раненые вповалку — и наши, и чужие, стонали, вскрикивали, плакали, иные курили, ожидая отправки. (34)Старший сержант с наискось перевязанным лицом, с наплывающими под глазами синяками, послюнявил цигарку, прижёг и засунул её в рот недвижно глядевшему в пробитый потолок пожилому немцу.
— (35)Как теперь работать-то будешь, голова? — невнятно из-за бинтов бубнил старший сержант, кивая на руки немца, замотанные бинтами и портянками. — (36)Познобился весь. (37)Кто тебя кормить-то будет и семью твою? (38)Фюрер? (39)Фюреры, они накормят!..
(40)В избу клубами вкатывался холод, сбегались и сползались раненые. (41)Они тряслись, размазывая слёзы и сажу по ознобелым лицам.
(42)А бойца в маскхалате увели. (43)Он брёл, спотыкаясь, низко опустив голову, и всё так же затяжно и беззвучно плакал. (44)3а ним с винтовкой наперевес шёл, насупив седые брови, солдат из тыловой команды, в серых обмотках, в короткой прожжённой шинели.
(45)Санитар, помогавший врачу, не успевал раздевать раненых, пластать на них одежду, подавать бинты и инструменты. (46)Корней Аркадьевич, из взвода Костяева, включился в дело, и легкораненый немец, должно быть из медиков, тоже услужливо, сноровисто начал обихаживать раненых.
(47)Рябоватый, кривой на один глаз врач молча протягивал руку за инструментом, нетерпеливо сжимал и разжимал пальцы, если ему не успевали подать нужное, и одинаково угрюмо бросал раненому:
— Не ори! (48)Не дёргайся! (49)Ладом сиди! (50)Кому я сказал... (51)Ладом!
(52) И раненые, хоть наши, хоть исчужа, понимали его, послушно, словно в парикмахерской, замирали, сносили боль, закусывая губы.
(53) Время от времени врач прекращал работу, вытирал руки о бязевую онучу, висевшую у припечка на черенке ухвата, делал козью ножку из лёгкого табака.
(54) Он выкуривал её над деревянным стиральным корытом, полным потемневших бинтов, рваных обуток, клочков одежды, осколков, пуль. (55)В корыте смешалась и загустела брусничным киселём кровь раненых людей, своих и чужих солдат. (56)Вся она была красная, вся текла из ран, из человеческих тел с болью. (57)«Идём в крови и пламени, в пороховом дыму».