Виктор Петрович Астафьев — российский писатель — предлагает нам, читателям, поразмышлять над проблемой человечного отношения к военнопленным.
Подводя читателя к пониманию данной проблемы, автор представляет читательскому взору разбитый хутор, пленных немецких солдат, гревшихся у подожженного сарая, а после — душераздирающую сцену, в которой русский «солдат в маскхалате», обезумевший от собственного горя, стреляет очередью в пленных немцев. На фоне этих событий особенно выделяется сцена, в которой военный врач перевязывает раненых, «не спрашивая и не глядя: свой это или чужой», одинаково угрюмо бросает раненым одни и те же слова, и они понимают его, «хоть наши, хоть чужие», и слушают. Вот он, истинный врачебный долг: одинаковое отношение к солдатам и спасение жизней вне зависимости от национальной принадлежности. Ещё одним ярким эпизодом становится тот, в котором старший сержант с «наискось перевязанным лицом» прижигает и засовывает цигарку в рот пожилому немцу, иронично, но по-отечески сокрушаясь, как тот станет кормить семью с поврежденными-то руками. В словах сержанта прослеживается сочувствие к чужому горю, а сам он проявляет большое великодушие по отношению к бывшему врагу. Оба эпизода раскрывают следующую мысль: несмотря на национальную принадлежность, в военных условиях все люди равны и заслуживают одинакового отношения к себе.
Позиция автора относительно данной проблемы становится ясна только после осмысленного прочтения: проявление милосердия к военнопленным помогает сохранить человека внутри себя. Кроме того, гуманное отношение к людям не должно зависеть от условий, в которые они попадают.
Я полностью согласна с мнением автора и тоже считаю, что человечное отношение к пленным, солдатам, которые оказались ранены и беспомощны, есть основа живой, широкой души. В подтверждение своей точки зрения хочу привести повесть В. Кондратьева «Сашка». Сашка, главный герой произведения, ведя пленного немца, не чувствует ненависти или отвращения, он даже сожалеет, что не знает немецкого, иначе поговорил бы с ним. По дороге Сашка кое-как объясняет немцу, что ему сохранят жизнь. Однако по возвращении в штаб Сашка получает приказ комбата расстрелять молодого немца. И тогда Сашка вступается, говорит, что слово дал немцу и не может его нарушить. В последний момент приказ о расстреле пленного отменяют. Этот пример демонстрирует ту самую человечность Сашки по отношению к пленному немцу, которая выше приказов и войн.
Война. Много слов о ней сказано. И сколько еще будет сказано! Оставаться Человеком, несмотря ни на что, — вот главное правило, которое нельзя нарушать.
(2) Но не всё ещё перевидел он сегодня.
(3) Из оврага выбрался солдат в маскхалате, измазанном глиной. (4)Лицо у него было будто из чугуна отлито: черно, костляво, с воспалёнными глазами. (5)Он стремительно прошёл улицей, не меняя шага, свернул в огород, где сидели вокруг подожжённого сарая пленные немцы, жевали чего-то и грелись.
— (6)Греетесь, живодёры! (7)Я вас нагрею! (8)Сейчас, сейчас... — солдат поднимал затвор автомата срывающимися пальцами.
(9)Борис кинулся к нему. (10)Брызнули пули по снегу... (11)Будто вспугнутые вороны, заорали пленные, бросились врассыпную, трое удирали почему-то на четвереньках. (12)Солдат в маскхалате подпрыгивал так, будто подбрасывало его землёю, скаля зубы, что-то дикое орал он и слепо жарил куда попало очередями.
— (13)Ложись! - Борис упал на пленных, сгребая их под себя, вдавливая в снег.
(14)Патроны в диске кончились. (15)Солдат всё давил и давил на спуск, не переставая кричать и подпрыгивать. (16)Пленные бежали за дома, лезли в хлев, падали, проваливаясь в снегу. (17)Борис вырвал из рук солдата автомат. (18)Тот начал шарить на поясе. (19)Его повалили. (20)Солдат, рыдая, драл на груди маскхалат.
— (21)Маришку сожгли-и-и! (22)Селян в церкви сожгли-и-и! (23)Мамку! (24)Я их тыщу... (25)Тыщу кончу! (26)Гранату дайте!
(27)Старшина Мохнаков придавил солдата коленом, тёр ему лицо, уши, лоб, грёб снег рукавицей в перекошенный рот.
— (28)Тихо, друг, тихо!
(29)Солдат перестал биться, сел и, озираясь, сверкал глазами, всё ещё накалёнными после припадка. (30)Разжал кулаки, облизал искусанные губы, схватился за голову и, уткнувшись в снег, зашёлся в беззвучном плаче. (31)Старшина принял шапку из чьих-то рук, натянул её на голову солдата, протяжно вздохнув, похлопал его по спине.
(32) В ближней полуразбитой хате военный врач с засученными рукавами бурого халата, напяленного на телогрейку, перевязывал раненых, не спрашивая и не глядя — свой или чужой.
(33) И лежали раненые вповалку — и наши, и чужие, стонали, вскрикивали, плакали, иные курили, ожидая отправки. (34)Старший сержант с наискось перевязанным лицом, с наплывающими под глазами синяками, послюнявил цигарку, прижёг и засунул её в рот недвижно глядевшему в пробитый потолок пожилому немцу.
— (35)Как теперь работать-то будешь, голова? — невнятно из-за бинтов бубнил старший сержант, кивая на руки немца, замотанные бинтами и портянками. — (36)Познобился весь. (37)Кто тебя кормить-то будет и семью твою? (38)Фюрер? (39)Фюреры, они накормят!..
(40)В избу клубами вкатывался холод, сбегались и сползались раненые. (41)Они тряслись, размазывая слёзы и сажу по ознобелым лицам.
(42)А бойца в маскхалате увели. (43)Он брёл, спотыкаясь, низко опустив голову, и всё так же затяжно и беззвучно плакал. (44)3а ним с винтовкой наперевес шёл, насупив седые брови, солдат из тыловой команды, в серых обмотках, в короткой прожжённой шинели.
(45)Санитар, помогавший врачу, не успевал раздевать раненых, пластать на них одежду, подавать бинты и инструменты. (46)Корней Аркадьевич, из взвода Костяева, включился в дело, и легкораненый немец, должно быть из медиков, тоже услужливо, сноровисто начал обихаживать раненых.
(47)Рябоватый, кривой на один глаз врач молча протягивал руку за инструментом, нетерпеливо сжимал и разжимал пальцы, если ему не успевали подать нужное, и одинаково угрюмо бросал раненому:
— Не ори! (48)Не дёргайся! (49)Ладом сиди! (50)Кому я сказал... (51)Ладом!
(52) И раненые, хоть наши, хоть исчужа, понимали его, послушно, словно в парикмахерской, замирали, сносили боль, закусывая губы.
(53) Время от времени врач прекращал работу, вытирал руки о бязевую онучу, висевшую у припечка на черенке ухвата, делал козью ножку из лёгкого табака.
(54) Он выкуривал её над деревянным стиральным корытом, полным потемневших бинтов, рваных обуток, клочков одежды, осколков, пуль. (55)В корыте смешалась и загустела брусничным киселём кровь раненых людей, своих и чужих солдат. (56)Вся она была красная, вся текла из ран, из человеческих тел с болью. (57)«Идём в крови и пламени, в пороховом дыму».