(1) Я ушёл в армию восемнадцатилетним мальчишкой, и было это в тридцать девятом году.
(2) Я был беспечным, видел в жизни только яркие пятна.
(3) Собственно говоря, я тогда ещё ни о чём не задумывался.
(4) Должно быть, потому, что был мал, самоуверен и не видел границ отпущенного нам времени.
(5) Полковая школа сделала меня немногословным и строгим сержантом.
(6) Я знал, что война будет и что враг мой готовит где-то оружие, и был готов к встрече.
(7) И тогда я не верил в мужские слёзы, гордился собою, потому что ни одна слезинка не падала из моих возмужалых глаз.
(8) Но что-то изменилось.
(9) Потом.
(10) На войне.
(11) Когда мне резали в госпитале раненое бедро, глаза у меня были сухими.
(12) А через день, когда я расставался со своим другом Мишей Ноготовым, раненным в грудь, когда его уносили на носилках и он, уезжая от меня навсегда в далёкий, какой-то специальный госпиталь, повернул ко мне жёлтое лицо и повёл на меня угольным глазом навыкате и еле кивнул, – зажмурился тогда я, вздохнул и заплакал.
(13) Не стесняясь.
(14) Через год, в другом госпитале, в Польше, медсестра дала почитать книжку стихов Есенина.
(15) Читал его впервые, читал всей палате и заметил, что читать было тяжело.
(16) А «Анну Снегину» я дочитать не смог.
(17) Прочитал: «Когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет, и девушка в белой накидке сказала мне ласково: „Нет“».
(18) И запнулся.
(19) И дышать стало трудно.
(20) И сколько ребята ни просили, не стал читать дальше и накрылся одеялом с головой.
(21) И заплакал.
(22) И вспомнил свою историю, которая до сих пор не имеет конца.
(23) И вот война позади – Москва!
(24) Показался мой дом вдали, среди зелени Сокольников, и я почувствовал новый для меня острый укол в груди.
(25) И что-то прямо заныло глубоко во мне, когда я наконец прижал мать, плачущую, после шести одиноких лет, седую, в аккуратно заштопанном платье.
(26) А потом я направился к НЕЙ.
(27) Позвонил в знакомую дверь.
(28) Открыли мне незнакомые люди и сказали, что Мария Фёдоровна Сорокина здесь не живёт.
(29) Я вышел из метро и через парк побрёл домой.
(30) Был вечер; в Сокольниках над тёмными прудами берёзы тяжело замерли в безветрии; прямая аллея, пересечённая корнями, напоминала мне тридцать девятый год, когда будто бы не я, а другой Владимир, восемнадцатилетний и беспечный, догонял здесь свою Фёдоровну, как я называл Машу, а она то и дело убегала от него.
(31) Сокольники – такое место, где на каждом шагу скамейка.
(32) Но нелегко сесть на скамейку вечером.
(33) Не знаю, как сейчас, но в тридцать девятом Владимир и Маша всегда находили скамьи занятыми.
(34) Тогда Владимир оторвал дома в сарае две доски и сделал под берёзой прочную лавочку – на двоих.
(35) И в этот же вечер они пришли сюда, и здесь Владимир обещал Маше помнить о ней вечно, а она только смотрела на него покорно и нежно и иногда качала головой, как старшая, хотя было ей всего семнадцать лет.
(36) Потом он получил повестку и уехал в армию.
(37) А вместо него вернулся я.
(38) Опять передо мной стена молодого тёмно-зелёного ельника.
(39) Он по-прежнему топорщился и загораживал всем путь к нашей лавочке.
(40) Я попробовал найти нашу тайную лазейку – и не нашёл, полез прямо в иглы.
(41) Пролез, берёзу увидел – белую, неприкосновенную.
(42) Но лавочки под нею не было.
(43) Даже ямок не осталось.
(44) Трава росла бессмертная на этом месте – осенью пожелтеет, весной оживёт, – она и затянула все следы, чтобы никто не помнил.
(45) Я опустился на траву и лёг лицом вверх – к вечерней сини, раскинув руки.
(46) Моя берёза жила надо мной каждым листочком.
(47) И по стволу рыскали муравьи.
(48) И тут же я вскочил.
(49) На берёзе выше моего роста на коре была надпись, вырезанная глубоко. «
(50) Уезжаю с заводом, куда – не знаю.
(51) Милый, мы встретимся!»
(52) И я сразу догадался, как она достала так высоко: она вырезала буквы, став на нашу лавочку.
(53) А потом выдернула её, чтобы никто не достал, не заровнял букв.
(54) Я обнял берёзу и зажмурил полные слёз глаза.
(55) Нет, я не в обиде на войну за то, что она научила меня плакать…
По Дудинцеву В.Д.