Как война может повлиять на человека? Над таким вопросом размышляет Владимир Дмитриевич Дудинцев в предложенном для анализа отрывке.
Чтобы показать, какие изменения претерпевает душа человека во время войны, автор противопоставляет описания внутреннего мира героя до и после неё. 
Однако война изменила героя. Он возмужал, пропала юношеская беспечность и самоуверенность. Теперь в его жизни были не только «яркие пятна», но и душевная боль, тоска, страдания. Испытания, через которые прошёл герой, научили его чувствовать, переживать не только положительные, но и отрицательные эмоции, а также выплёскивать их. Автор показывает это через сцену прощания с другом: «зажмурился тогда я, вздохнул и заплакал. Не стесняясь», — говорит рассказчик. Автор вовсе не осуждает солдата за его чувствительность. Напротив, он подчёркивает, что перед нами всё ещё сильный и мужественный человек, который стойко переносит физическую боль: «Когда мне резали в госпитале раненое бедро, глаза у меня были сухими». Однако душевные страдания оказываются сильнее, и единственный способ облегчить их — это слёзы. Также чувства и эмоции героя проявляются во время встречи с матерью: «…что-то прямо заныло глубоко во мне, когда я наконец прижал мать, плачущую, после шести одиноких лет, седую, в аккуратно заштопанном платье», и в финале рассказа: «Я обнял берёзу и зажмурил полные слёз глаза». Здесь мы видим, что слёзы стали не только реакцией на душевную боль, но и способом выплеснуть особо яркие эмоции, которые переполняют сердце.
Сопоставив эти примеры, можно сделать вывод о том, как сильно меняется внутренний мир человека в тяжёлых жизненных ситуациях.
Отсюда можно сформулировать и мнение автора. В. Д. Дудинцев считает, что, боль и страдания, принесённые войной, вызывают слишком сильный душевный отклик. А потому она может «научить» человека чувствовать. Проявление эмоций на войне — вовсе не признак слабости. Ведь только научившись выплёскивать свои чувства, человек может сохранить душу в период столь тяжёлых потрясений.
Я согласна с мнением автора. Все те ужасы, с которыми людям приходилось столкнуться на войне, так или иначе оставляли глубокие раны в их сердце. Кто-то, также как и герой произведения В. Д. Дудинцева, стал более чувствительным, восприимчивым к эмоциям. Немало было и тех, кто замкнулся в себе, ожесточился. Быть может, научившись выплёскивать свои эмоции и чувства, эти люди смогли бы облегчить боль, нанесённую теми ужасными потрясениями, и уберечь свою душу от очерствения.
(5)Полковая школа сделала меня немногословным и строгим сержантом. (6)Я знал, что война будет и что враг мой готовит где-то оружие, и был готов к встрече.
(7)И тогда я не верил в мужские слёзы, гордился собою, потому что ни одна слезинка не падала из моих возмужалых глаз. (8)Но что-то изменилось. (9)Потом. (10)На войне.
(11)Когда мне резали в госпитале раненое бедро, глаза у меня были сухими. (12)А через день, когда я расставался со своим другом Мишей Ноготовым, раненным в грудь, когда его уносили на носилках и он, уезжая от меня навсегда в далёкий, какой-то специальный госпиталь, повернул ко мне жёлтое лицо и повёл на меня угольным глазом навыкате и еле кивнул, — зажмурился тогда я, вздохнул и заплакал. (13)Не стесняясь.
(14)Через год, в другом госпитале, в Польше, медсестра дала почитать книжку стихов Есенина. (15)Читал его впервые, читал всей палате и заметил, что читать было тяжело. (16)А «Анну Снегину» я дочитать не смог. (17)Прочитал: «Когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет, и девушка в белой накидке сказала мне ласково: „Нет“». (18)И запнулся. (19)И дышать стало трудно. (20)И сколько ребята ни просили, не стал читать
дальше и накрылся одеялом с головой. (21)И заплакал. (22)И вспомнил свою историю, которая до сих пор не имеет конца.
(23)И вот война позади — Москва!
(24)Показался мой дом вдали, среди зелени Сокольников, и я почувствовал новый для меня острый укол в груди. (25)И что-то прямо заныло глубоко во мне, когда я наконец прижал мать, плачущую, после шести одиноких лет, седую, в аккуратно заштопанном платье.
(26)А потом я направился к НЕЙ. (27)Позвонил в знакомую дверь. (28)Открыли мне незнакомые люди и сказали, что Мария Фёдоровна Сорокина здесь не живёт.
(29)Я вышел из метро и через парк побрёл домой. (30)Был вечер; в Сокольниках над тёмными прудами берёзы тяжело замерли в безветрии; прямая аллея, пересечённая корнями, напоминала мне тридцать девятый год, когда будто бы не я, а другой Владимир, восемнадцатилетний и беспечный, догонял здесь свою Фёдоровну, как я называл Машу, а она то и дело убегала от него.
(31)Сокольники — такое место, где на каждом шагу скамейка. (32)Но нелегко сесть на скамейку вечером. (33)Не знаю, как сейчас, но в тридцать девятом Владимир и Маша всегда находили скамьи занятыми.
(34)Тогда Владимир оторвал дома в сарае две доски и сделал под берёзой прочную лавочку — на двоих. (35)И в этот же вечер они пришли сюда, и здесь Владимир обещал Маше помнить о ней вечно, а она только смотрела на него покорно и нежно и иногда качала головой, как старшая, хотя было ей всего семнадцать лет.
(36)Потом он получил повестку и уехал в армию. (37)А вместо него вернулся я.
(38)Опять передо мной стена молодого тёмно-зелёного ельника. (39)Он по-прежнему топорщился и загораживал всем путь к нашей лавочке.
(40)Я попробовал найти нашу тайную лазейку — и не нашёл, полез прямо в иглы. (41)Пролез, берёзу увидел — белую, неприкосновенную. (42)Но лавочки под нею не было. (43)Даже ямок не осталось. (44)Трава росла бессмертная на этом месте — осенью пожелтеет, весной оживёт, — она и затянула все следы, чтобы никто не помнил.
(45)Я опустился на траву и лёг лицом вверх — к вечерней сини, раскинув руки. (46)Моя берёза жила надо мной каждым листочком. (47)И по стволу рыскали муравьи.
(48)И тут же я вскочил.
(49)На берёзе выше моего роста на коре была надпись, вырезанная глубоко. «(50)Уезжаю с заводом, куда — не знаю. (51)Милый, мы встретимся!»
(52)И я сразу догадался, как она достала так высоко: она вырезала буквы, став на нашу лавочку. (53)А потом выдернула её, чтобы никто не достал, не заровнял букв.
(54)Я обнял берёзу и зажмурил полные слёз глаза.
(55)Нет, я не в обиде на войну за то, что она научила меня плакать…