Каждый из нас хоть раз в жизни переживал сильные эмоции: горько плакал или безумно был счастлив. Но порой мы стыдимся своих чувств, считаем их излишними и недопустимыми для себя. 
Но, к сожалению, жизнь не всегда благосклонна к нам и в судьбе каждого происходит трагичные события. Возможно, именно эти события помогают понять человеку, что, проявляя эмоции, он дает выйти наружу той боли, которая угнетает его душу, терзает его изнутри. Трагедия не обошла и нашего героя: "… когда я расставался со своими другом Мишей Ноготовым, раненным в грудь, когда его уносили на носилках…, уезжая от меня навсегда далёкий,…госпиталь,…, — зажмурился тогда я, вздохнул и заплакал. Не стесняясь”. Юноша впервые смог осознать, что слезы, вызванные потерей друга, невозможно было скрыть, да и не нужно было, ведь они не являются чем-то постыдным.
В этих примерах, дополняющих друг друга, четко прослеживается мысль автора о том, что человек не только и не столько плачет от физической боли, а тогда, когда испытывает боль душевную, которую невозможно (или крайне сложно) скрыть. Эта боль сильнее нежели боль физическая. И в способности плакать нет ничего дурного. Пожалуй, это может говорить об эмоциональной зрелости личности.
Я абсолютно согласна с автором в том, что проявление чувств есть ничто иное, как показатель души человека, его способности сопереживать, да и в принципе, что-либо чувствовать. На мой взгляд излишняя эмоциональность и чувственность, а точнее, умение познать себя и не стыдиться переживаний своей души, куда лучше, чем закрытость, чёрствость и боязнь принятия своих, как могут считать некоторые, слабых сторон характера. Кроме того, давать волю эмоциям необходимо, хотя бы потому что постоянных подавление маленьких или больших трагедий внутри себя приведет человека к душевному дисбалансу.
В заключении хочется еще раз сказать о том, что любые эмоции достойны места быть. Свои чувства нельзя отвергать или стыдиться их, а чувства других необходимо уважать и не оставлять без внимания.
(5)Полковая школа сделала меня немногословным и строгим сержантом. (6)Я знал, что война будет и что враг мой готовит где-то оружие, и был готов к встрече.
(7)И тогда я не верил в мужские слёзы, гордился собою, потому что ни одна слезинка не падала из моих возмужалых глаз. (8)Но что-то изменилось. (9)Потом. (10)На войне.
(11)Когда мне резали в госпитале раненое бедро, глаза у меня были сухими. (12)А через день, когда я расставался со своим другом Мишей Ноготовым, раненным в грудь, когда его уносили на носилках и он, уезжая от меня навсегда в далёкий, какой-то специальный госпиталь, повернул ко мне жёлтое лицо и повёл на меня угольным глазом навыкате и еле кивнул, — зажмурился тогда я, вздохнул и заплакал. (13)Не стесняясь.
(14)Через год, в другом госпитале, в Польше, медсестра дала почитать книжку стихов Есенина. (15)Читал его впервые, читал всей палате и заметил, что читать было тяжело. (16)А «Анну Снегину» я дочитать не смог. (17)Прочитал: «Когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет, и девушка в белой накидке сказала мне ласково: „Нет“». (18)И запнулся. (19)И дышать стало трудно. (20)И сколько ребята ни просили, не стал читать
дальше и накрылся одеялом с головой. (21)И заплакал. (22)И вспомнил свою историю, которая до сих пор не имеет конца.
(23)И вот война позади — Москва!
(24)Показался мой дом вдали, среди зелени Сокольников, и я почувствовал новый для меня острый укол в груди. (25)И что-то прямо заныло глубоко во мне, когда я наконец прижал мать, плачущую, после шести одиноких лет, седую, в аккуратно заштопанном платье.
(26)А потом я направился к НЕЙ. (27)Позвонил в знакомую дверь. (28)Открыли мне незнакомые люди и сказали, что Мария Фёдоровна Сорокина здесь не живёт.
(29)Я вышел из метро и через парк побрёл домой. (30)Был вечер; в Сокольниках над тёмными прудами берёзы тяжело замерли в безветрии; прямая аллея, пересечённая корнями, напоминала мне тридцать девятый год, когда будто бы не я, а другой Владимир, восемнадцатилетний и беспечный, догонял здесь свою Фёдоровну, как я называл Машу, а она то и дело убегала от него.
(31)Сокольники — такое место, где на каждом шагу скамейка. (32)Но нелегко сесть на скамейку вечером. (33)Не знаю, как сейчас, но в тридцать девятом Владимир и Маша всегда находили скамьи занятыми.
(34)Тогда Владимир оторвал дома в сарае две доски и сделал под берёзой прочную лавочку — на двоих. (35)И в этот же вечер они пришли сюда, и здесь Владимир обещал Маше помнить о ней вечно, а она только смотрела на него покорно и нежно и иногда качала головой, как старшая, хотя было ей всего семнадцать лет.
(36)Потом он получил повестку и уехал в армию. (37)А вместо него вернулся я.
(38)Опять передо мной стена молодого тёмно-зелёного ельника. (39)Он по-прежнему топорщился и загораживал всем путь к нашей лавочке.
(40)Я попробовал найти нашу тайную лазейку — и не нашёл, полез прямо в иглы. (41)Пролез, берёзу увидел — белую, неприкосновенную. (42)Но лавочки под нею не было. (43)Даже ямок не осталось. (44)Трава росла бессмертная на этом месте — осенью пожелтеет, весной оживёт, — она и затянула все следы, чтобы никто не помнил.
(45)Я опустился на траву и лёг лицом вверх — к вечерней сини, раскинув руки. (46)Моя берёза жила надо мной каждым листочком. (47)И по стволу рыскали муравьи.
(48)И тут же я вскочил.
(49)На берёзе выше моего роста на коре была надпись, вырезанная глубоко. «(50)Уезжаю с заводом, куда — не знаю. (51)Милый, мы встретимся!»
(52)И я сразу догадался, как она достала так высоко: она вырезала буквы, став на нашу лавочку. (53)А потом выдернула её, чтобы никто не достал, не заровнял букв.
(54)Я обнял берёзу и зажмурил полные слёз глаза.
(55)Нет, я не в обиде на войну за то, что она научила меня плакать…