(1) В конце жизни Гёте сказал:
(2) «Добрые люди не знают, как много времени и труда необходимо, чтобы научиться читать.
(3) Я затратил на это восемьдесят лет и всё ещё не могу сказать, что достиг цели».
(4) Действительно, читать — это осмысливать жизнь, себя самого в этой жизни.
(5) Книги пишут в расчёте на тех людей, которые способны сопереживать и тем соучаствовать в творчестве.
(6) А тут многое нужно, в том числе и мудрость, и опыт жизни...
(7) Тогда словом ли, фразой ли коснулся чего-то в душе и — «Минувшее проходит предо мною...».
(8) «Нельзя представить себе, как это трудно, хотя и кажется, что быть простым очень просто, — говорил Пушкин. —
(9) Все те, которые обладают этим даром, поэты с будущностью, особенно если эти свойства проявляются в ранней молодости, потому что вообще молодые поэты редко бывают просты».
(10) Впервые серьёзно начал я читать, когда ко дню рождения подарили мне книгу Льва Толстого «Хаджи-Мурат», голубую, с серебряным тиснением.
(11) Эта книга оказалась для меня особенной на всю дальнейшую мою жизнь.
(12) Я не только её вид помню, но помню запах, хотя нет сомнений, что это просто запах клея и коленкора...
(13) Я всегда завидовал моим сверстникам, у кого были и сохранились отцовские библиотеки.
(14) Мне же многое приходилось открывать поздно.
(15) Бунина, Хемингуэя, Ремарка я прочёл только в конце сороковых — середине пятидесятых годов.
(16) А потом были годы, когда я пытался во что бы то ни стало объять необъятное и перечитал массу книг.
(17) В разные годы разные книги и разные писатели становятся интересней, нужней.
(18) Но богом для меня был и остался Лев Толстой...
(19) Все великие книги созданы страданием и любовью к людям.
(20) И если книга причинит вам боль, это боль исцеляющая.
(21) Эта боль вызвана состраданием, сочувствием к другому, а такое сочувствие и должна вызывать литература, чтобы в людях не угасло человеческое.
(22) Литература до тех пор жива, пока она рассказывает о человеке, о человечном и бесчеловечном в нём, то есть о Добре и Зле, творит Добро.
(23) Я сейчас говорю, по сути, о традициях русской литературы.
(24) Толстой, например, едет на голод, едет с дочерью, дочь ходит по избам, где тиф.
(25) Ну ладно сам, но пустить дочь?!
(26) По-другому совесть не позволяла.
(27) А Чехов разве не отправился спасать от холеры, в жуткую эпидемию, как будто не существовало угрозы самому заразиться?
(28) Но для него вопрос — лечить или не лечить, разумеется, не возникал.
(29) Так всегда было.
(30) И не только в России Толстого и Чехова.
(31) Какие традиции великой русской литературы продолжает в XX веке Светлана Алексиевич?
(32) То, что она сделала, её "Чернобыльская молитва", — это творческий и нравственный подвиг. (ЗЗ)Ездила несколько лет в зону, зная, что неминуемо схватит радиацию, что малые дозы тоже таят опасность, но не остановилась, написала книгу, которая буквально переворачивает душу.
(34) Цена такого слова всегда велика.
(35) А сейчас велика особенно, потому что в обществе нашем усталость и тусклое равнодушие.
(36) И всё упорней пишут о том, что литература избавилась, наконец, от несвойственного ей — быть совестью, болью, философией, историей человеческой души, а ведь к писателям не только за советом обращались.
(37) Исповедовались.
(По Г. Бакланову*)
*Григорий Яковлевич Бакланов (1923-2009) — русский советский писатель, публицист