(1) Шёл май сорок третьего года.
(2) На отдыхе нам выдали к обеду один котелок на двоих.
(3) Суп был сварен с макаронами, и в мутной глубине котелка невнятно что-то белело.
(4) В пару со мной угодил пожилой боец.
(5) Мы готовились похлебать горячей еды, которую получали редко.
(6) Мой напарник вынул из тощего вещмешка ложку, и сразу я упал духом: большая деревянная ложка была уже выедена по краям, а у меня ложка была обыкновенная, алюминиевая...
(7) Я засуетился было, затаскал свою узкорылую ложку туда да обратно, как вдруг заметил, что напарник мой не спешит и своей ложкой не злоупотребляет.
(8) Зачерпывать-то он зачерпывал во всю глубину ложки, но потом, как бы ненароком, задевал за котелок, из ложки выплёскивалась половина обратно, и оставалось в ней столько же мутной жижицы, сколько и в моей ложке, может, даже и поменьше.
(9) В котелке оказалась одна макаронина.
(10) Одна на двоих.
(11) Длинная, из довоенного теста, может, и из самой Америки, со «второго фронта».
(12) Мутную жижицу мы перелили ложками в себя, и она не утолила, а лишь сильнее возбудила голод.
(13) Ах, как хотелось мне сцапать ту макаронину, не ложкой, нет, с ложки она соскользнёт обратно, шлёпнется в котелок, рукою мне хотелось её сцапать — и в рот!
(14) Если бы жизнь до войны не научила меня сдерживать свои порывы и вожделения, я бы, может, так и сделал: схватил, заглотил, и чего ты потом со мной сделаешь?
(15) Ну, завезёшь по лбу ложкой, ну, может, пнёшь и скажешь: «Шакал!»
(16) Я отвернулся и застланными великим напряжением глазами смотрел на окраины древнего городка, ничего перед собой не видя.
(17) В моих глазах жило одно лишь трагическое видение — белая макаронина...
(18) Раздался тихий звук.
(19) Я вздрогнул и обернулся, уверенный, что макаронины давно уж на свете нет...
(20) Но она лежала, разваренная, и, казалось мне, сделалась ещё дородней и привлекательней своим царственным телом.
(21) Мой напарник первый раз пристально глянул на меня — и в глубине его усталых глаз я заметил какое-то всё-понимание и усталую мудрость, что готова и ко всепрощению, и к снисходительности.
(22) Он молча же своей зазубренной ложкой раздвоил макаронину, но не на равные части, и я затрясся внутри от бессилия и гнева: ясное дело, конец макаронины, который подлиньше, он загребёт себе.
(23) Но деревянная ложка коротким толчком подсунула к моему краю именно ту часть макаронины, которая была длиньше.
(24) Напарник мой безо всякого интереса, почти небрежно забросил в рот макаронину, облизал ложку, сунул её в вещмешок и ушёл куда-то.
(25) В спине его серой, в давно небритой, дегтярно чернеющей шее, в кругло и серо обозначенном стриженом затылке чудилось мне всесокрушающее презрение.
(26) И никогда, нигде я его более не встретил, но и не забыл случайного напарника по котелку, не забыл на ходу мне преподанного урока, может, самого справедливого, самого нравственного из всех уроков, какие преподала мне жизнь.
По Астафьеву