В своем тексте советский и российский писатель Виктор Петрович Астафьев поднимает проблему проявления великодушия и человечности по отношению к другим людям.
В пример также можно привести ситуацию, когда в котелке осталась одна макаронина. Рассказчику очень хотелось “сцапать ее себе”, но довоенная жизнь научила его “сдерживать свои порывы и вожделения”. Напарник своей ложкой молча “раздвоил макаронину”, но не на равные части. Он подсунул к краю тарелки рассказчика “ту часть макаронины, которая была длиньше”. Такой поступок показывает читателю мудрость и великодушие пожилого солдата, который помимо того, что поступил очень грамотно, так ещё и преподал очень нравственный урок рассказчику.
Эти примеры дополняют друг друга и помогают понять, что даже на войне необходимо проявлять человечность, всепонимание и всепрощение к другим солдатам, а также уметь жертвовать своими интересами ради других людей.
Автор не выражает свою позицию открыто, но подводит читателя к мысли о том, что человек, независимо от обстоятельств, должен проявлять великодушие и бескорыстную уступчивость ко всем, кто его окружает.
Я согласен с автором в том, что люди должны проявлять человечность и снисходительность к другим в любой ситуации, а порой и жертвовать своими интересами. В повести М. А. Шолохова «Судьба человека» русского солдата война подвергла страшным испытаниям, лишила дома и семьи, бросила в концлагерь. Но судьба не сломила его дух — он выжил, отстоял своё право быть человеком, сохранил способность любить. В первый же послевоенный год Андрей Соколов возвращается к мирной профессии и случайно встречает маленького мальчика Ваню, который тоже потерял свою семью. У героя появляется цель, появляется человек, ради которого стоит жить. Да и Ваня тянется к Соколову, обретает в нём отца.
Таким образом, человек всегда должен уметь сочувствовать и сопереживать, вне зависимости от обстоятельств сохранять человечность и проявлять великодушие.
(4)В пару со мной угодил пожилой боец. (5)Мы готовились похлебать горячей еды, которую получали редко. (6)Мой напарник вынул из тощего вещмешка ложку, и сразу я упал духом: большая деревянная ложка была уже выедена по краям, а у меня ложка была обыкновенная, алюминиевая...
(7)Я засуетился было, затаскал свою узкорылую ложку туда да обратно, как вдруг заметил, что напарник мой не спешит и своей ложкой не злоупотребляет. (8)Зачерпывать-то он зачерпывал во всю глубину ложки, но потом, как бы ненароком, задевал за котелок, из ложки выплёскивалась половина обратно, и оставалось в ней столько же мутной жижицы, сколько и в моей ложке, может, даже и поменьше.
(9)В котелке оказалась одна макаронина. (10)Одна на двоих. (11)Длинная, из довоенного теста, может, и из самой Америки, со «второго фронта». (12)Мутную жижицу мы перелили ложками в себя, и она не утолила, а лишь сильнее возбудила голод. (13)Ах, как хотелось мне сцапать ту макаронину, не ложкой, нет, с ложки она соскользнёт обратно, шлёпнется в котелок, рукою мне хотелось её сцапать — и в рот!
(14)Если бы жизнь до войны не научила меня сдерживать свои порывы и вожделения, я бы, может, так и сделал: схватил, заглотил, и чего ты потом со мной сделаешь? (15)Ну, завезёшь по лбу ложкой, ну, может, пнёшь и скажешь: «Шакал!»
(16)Я отвернулся и застланными великим напряжением глазами смотрел на окраины древнего городка, ничего перед собой не видя. (17)В моих глазах жило одно лишь трагическое видение — белая макаронина...
(18)Раздался тихий звук. (19)Я вздрогнул и обернулся, уверенный, что макаронины давно уж на свете нет... (20)Но она лежала, разваренная, и, казалось мне, сделалась ещё дородней и привлекательней своим царственным телом.
(21)Мой напарник первый раз пристально глянул на меня — и в глубине его усталых глаз я заметил какое-то всё-понимание и усталую мудрость, что готова и ко всепрощению, и к снисходительности. (22)Он молча же своей зазубренной ложкой раздвоил макаронину, но не на равные части, и я затрясся внутри от бессилия и гнева: ясное дело, конец макаронины, который подлиньше, он загребёт себе.
(23)Но деревянная ложка коротким толчком подсунула к моему краю именно ту часть макаронины, которая была длиньше.
(24)Напарник мой безо всякого интереса, почти небрежно забросил в рот макаронину, облизал ложку, сунул её в вещмешок и ушёл куда-то. (25)В спине его серой, в давно небритой, дегтярно чернеющей шее, в кругло и серо обозначенном стриженом затылке чудилось мне всесокрушающее презрение.
(26)И никогда, нигде я его более не встретил, но и не забыл случайного напарника по котелку, не забыл на ходу мне преподанного урока, может, самого справедливого, самого нравственного из всех уроков, какие преподала мне жизнь.