В центре внимания писателя В. П. Астафьева находится нравственная проблема, которая всегда была и будет актуальной, — проблема проявления человечности.
Писатель рассказывает об уроке человечности, который преподал старый солдат молодому. Во время войны им пришлось кушать скудный суп из одного котелка. Молодой солдат — рассказчик — проявил недоверие к старому, решив, что тот съест больше, чем он. Старый солдат поступил по-другому. Он дал возможность молодому наесться: съел меньше, чем он.
Рассказчику казалось, что старый солдат презирает его за желание съесть больше, чем другой. Он понял, что это серьезный урок в его жизни, возможно, «самый справедливый, самый нравственный из всех уроков, какие преподала… жизнь». Авторская позиция в осознании недостойного поведения одного и человечного поведения другого совпадает с позицией рассказчика. В. Астафьев подводит молодого солдата к раскаянию, к пониманию негуманности своего поступка, и, значит, читатель понимает важность человечного поступка старого солдата.
Я разделяю точку зрения и рассказчика, и автора и считаю, что человечность проявляется в большом и в малом. И даже на фронте во время войны человек должен оставаться человеком. Отсутствие эгоизма, забота о другом человеке— это достойное поведение человека. Такое поведение в человеке вырабатывается не сразу. Часто человек воспитывает его в себе, постепенно осознавая неправильность поступка, как это произошло у молодого солдата.
В рассказе «Последний кусок хлеба» В. П. Астафьев говорит о том, как в 1947 году пленных немцев отправляли домой. Поезд остановился, и в дом, где жил рабочий Лёшка с женой, робко постучался немец и попросил воды. Сначала хозяин дома отвечал ему сердито. Потом спросил о руках. Тот ответил, что у него ревматизм. Лёшка угощал его вареной картошкой с солью. Спрашивал его, не он ли выстрелил ему в колено. Немец признался, что стрелял много. Потом, отвечая на Лёшкин вопрос о семье, он показал фотографию. Немец пожалел Лёшку, что трудно им будет жить с ребеночком. Тот на это ответил, что выучится, станет инженером. Немец удивлялся мечтам бывшего солдата и опасался за себя, за то, как их примут на родине. Когда разговор окончился, Лешка положил немцу в котелок оставшиеся картофелины и последний кусок хлеба. На прощание он сказал пленному, что надо крепко следить за тем, чтобы «никто и ни у кого не посмел бы больше отнимать последний кусок хлеба». Так два бывших врага проявили другу к другу человечность.
О проявлении человечности пишет В. Ф. Тендряков в повести «Расплата». Учитель Аркадий Кириллович вспоминает, как во время войны в Сталинграде горел немецкий госпиталь и как люди, вчерашние враги, были охвачены общим состраданием. Один из русских солдат накинул на плечи раненого немца полушубок. Солдат-немец бросился в огонь на помощь другому немецкому солдату, а солдат-татарин кинулся вслед за ним, и оба погибли в огне. Учитель верит в то, что в любом человеке существует запас человечности и что у его учеников он тоже есть.
Осознавать, что ты не один такой в мире, чтобы все вокруг только о тебе и заботились, понимать, что и другие люди находятся в такой же сложной ситуации, не думать о человеке плохо, уметь понять свои ошибки, которые могут привести к негуманности, к подлости, к трусости — вот немногие пути, которые могут привести человека к человечности.
(4)В пару со мной угодил пожилой боец. (5)Мы готовились похлебать горячей еды, которую получали редко. (6)Мой напарник вынул из тощего вещмешка ложку, и сразу я упал духом: большая деревянная ложка была уже выедена по краям, а у меня ложка была обыкновенная, алюминиевая...
(7)Я засуетился было, затаскал свою узкорылую ложку туда да обратно, как вдруг заметил, что напарник мой не спешит и своей ложкой не злоупотребляет. (8)Зачерпывать-то он зачерпывал во всю глубину ложки, но потом, как бы ненароком, задевал за котелок, из ложки выплёскивалась половина обратно, и оставалось в ней столько же мутной жижицы, сколько и в моей ложке, может, даже и поменьше.
(9)В котелке оказалась одна макаронина. (10)Одна на двоих. (11)Длинная, из довоенного теста, может, и из самой Америки, со «второго фронта». (12)Мутную жижицу мы перелили ложками в себя, и она не утолила, а лишь сильнее возбудила голод. (13)Ах, как хотелось мне сцапать ту макаронину, не ложкой, нет, с ложки она соскользнёт обратно, шлёпнется в котелок, рукою мне хотелось её сцапать — и в рот!
(14)Если бы жизнь до войны не научила меня сдерживать свои порывы и вожделения, я бы, может, так и сделал: схватил, заглотил, и чего ты потом со мной сделаешь? (15)Ну, завезёшь по лбу ложкой, ну, может, пнёшь и скажешь: «Шакал!»
(16)Я отвернулся и застланными великим напряжением глазами смотрел на окраины древнего городка, ничего перед собой не видя. (17)В моих глазах жило одно лишь трагическое видение — белая макаронина...
(18)Раздался тихий звук. (19)Я вздрогнул и обернулся, уверенный, что макаронины давно уж на свете нет... (20)Но она лежала, разваренная, и, казалось мне, сделалась ещё дородней и привлекательней своим царственным телом.
(21)Мой напарник первый раз пристально глянул на меня — и в глубине его усталых глаз я заметил какое-то всё-понимание и усталую мудрость, что готова и ко всепрощению, и к снисходительности. (22)Он молча же своей зазубренной ложкой раздвоил макаронину, но не на равные части, и я затрясся внутри от бессилия и гнева: ясное дело, конец макаронины, который подлиньше, он загребёт себе.
(23)Но деревянная ложка коротким толчком подсунула к моему краю именно ту часть макаронины, которая была длиньше.
(24)Напарник мой безо всякого интереса, почти небрежно забросил в рот макаронину, облизал ложку, сунул её в вещмешок и ушёл куда-то. (25)В спине его серой, в давно небритой, дегтярно чернеющей шее, в кругло и серо обозначенном стриженом затылке чудилось мне всесокрушающее презрение.
(26)И никогда, нигде я его более не встретил, но и не забыл случайного напарника по котелку, не забыл на ходу мне преподанного урока, может, самого справедливого, самого нравственного из всех уроков, какие преподала мне жизнь.