В чём проявляется великодушие в годы войны? Именно эту нравственную проблему поднимает Виктор Петрович Астафьев в предложенном тексте. Автор убеждён, что истинное великодушие на войне состоит не в громких подвигах, а в ежедневной, незаметной жертвенности, в умении преодолеть собственный голод и эгоизм ради другого человека, в способности отдать последнее и сделать это так, чтобы не унизить того, кому помогаешь. Позиция писателя раскрывается через поведение пожилого бойца – случайного напарника главного героя.
Чтобы обосновать точку зрения автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Астафьев рассказывает о том, как во время обеда «напарник мой не спешит и своей ложкой не злоупотребляет. Зачерпывать-то он зачерпывал во всю глубину ложки, но потом, как бы ненароком, задевал за котелок, из ложки выплёскивалась половина обратно, и оставалось в ней столько же мутной жижицы, сколько и в моей ложке, может, даже и поменьше». Этот пример свидетельствует о том, что великодушный человек даже в голодные военные годы сознательно ограничивает себя, чтобы другому досталась равная доля. Солдат не просто делает вид, он на самом деле отдаёт половину своей порции, но делает это незаметно, не показывая своего превосходства. Его поступок – не показная доброта, а внутренняя потребность соблюсти справедливость.
Кроме того, Астафьев акцентирует внимание на кульминационном моменте – разделении единственной макаронины. Герой боится, что ему достанется меньшая часть, и внутренне содрогается от бессилия. Однако «деревянная ложка коротким толчком подсунула к моему краю именно ту часть макаронины, которая была длиньше». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что настоящее великодушие проявляется не просто в желании поделиться, а в готовности отдать другому лучшее, самое ценное. Напарник не отделил себе большую часть, а наоборот, пожертвовал ею, и сделал это «безо всякого интереса, почти небрежно». Этим автор подводит нас к мысли, что истинное благородство часто скрыто за внешней суровостью, оно не требует благодарности и совершается без лишних слов.
Смысловая связь между приведёнными примерами – дополнение. В первом случае показано, как великодушный человек уравнивает порции, скрывая свою жертву, а во втором – как он сознательно отдаёт лучший кусок. Первый пример демонстрирует внешнее поведение, второй – внутреннюю глубину поступка. Именно благодаря этому формируется правильное представление о том, что великодушие на войне – это не единичный акт, а образ мыслей и постоянная готовность поступиться своим благополучием ради другого. Оба примера вместе показывают, что подлинная нравственная высота человека проверяется в мелочах, особенно когда речь идёт о хлебе и голоде.
Я согласен с позицией Виктора Астафьева. Действительно, великодушие в экстремальных условиях проявляется не в красивых словах, а в конкретных действиях, идущих от сердца. Человек, способный в голодные дни отдать последнее, обладает огромной внутренней силой. В качестве примера из читательского опыта можно вспомнить рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека». Главный герой Андрей Соколов, пройдя плен и потеряв всю семью, усыновляет беспризорного мальчика Ваню. Он отдаёт ему не только кров и еду, но и свою душевную теплоту, хотя сам сломлен горем. Этот поступок – такое же проявление великодушия, как и разделение макаронины у Астафьева: герой отдаёт то, что имеет, не требуя ничего взамен.
Итак, великодушие в годы войны проявляется в самоотверженном служении ближнему, в умении поставить чужую нужду выше собственной. Урок, преподанный случайным напарником, стал для рассказчика одним из самых нравственных уроков в жизни. Он показал, что даже среди ужасов войны остаётся место для милосердия, которое не унижает, а возвышает человека, помогая ему сохранить человеческое достоинство.
(4)В пару со мной угодил пожилой боец. (5)Мы готовились похлебать горячей еды, которую получали редко. (6)Мой напарник вынул из тощего вещмешка ложку, и сразу я упал духом: большая деревянная ложка была уже выедена по краям, а у меня ложка была обыкновенная, алюминиевая...
(7)Я засуетился было, затаскал свою узкорылую ложку туда да обратно, как вдруг заметил, что напарник мой не спешит и своей ложкой не злоупотребляет. (8)Зачерпывать-то он зачерпывал во всю глубину ложки, но потом, как бы ненароком, задевал за котелок, из ложки выплёскивалась половина обратно, и оставалось в ней столько же мутной жижицы, сколько и в моей ложке, может, даже и поменьше.
(9)В котелке оказалась одна макаронина. (10)Одна на двоих. (11)Длинная, из довоенного теста, может, и из самой Америки, со «второго фронта». (12)Мутную жижицу мы перелили ложками в себя, и она не утолила, а лишь сильнее возбудила голод. (13)Ах, как хотелось мне сцапать ту макаронину, не ложкой, нет, с ложки она соскользнёт обратно, шлёпнется в котелок, рукою мне хотелось её сцапать — и в рот!
(14)Если бы жизнь до войны не научила меня сдерживать свои порывы и вожделения, я бы, может, так и сделал: схватил, заглотил, и чего ты потом со мной сделаешь? (15)Ну, завезёшь по лбу ложкой, ну, может, пнёшь и скажешь: «Шакал!».
(16)Я отвернулся и застланными великим напряжением глазами смотрел на окраины древнего городка, ничего перед собой не видя. (17)В моих глазах жило одно лишь трагическое видение — белая макаронина...
(18)Раздался тихий звук. (19)Я вздрогнул и обернулся, уверенный, что макаронины давно уж на свете нет... (20)Но она лежала, разваренная, и, казалось мне, сделалась ещё дородней и привлекательней своим царственным телом.
(21)Мой напарник первый раз пристально глянул на меня — и в глубине его усталых глаз я заметил какое-то всё-понимание и усталую мудрость, что готова и ко всепрощению, и к снисходительности. (22)Он молча же своей зазубренной ложкой раздвоил макаронину, но не на равные части, и я затрясся внутри от бессилия и гнева: ясное дело, конец макаронины, который подлиньше, он загребёт себе.
(23)Но деревянная ложка коротким толчком подсунула к моему краю именно ту часть макаронины, которая была длиньше.
(24)Напарник мой безо всякого интереса, почти небрежно забросил в рот макаронину, облизал ложку, сунул её в вещмешок и ушёл куда-то. (25)В спине его серой, в давно небритой, дегтярно чернеющей шее, в кругло и серо обозначенном стриженом затылке чудилось мне всесокрушающее презрение.
(26)И никогда, нигде я его более не встретил, но и не забыл случайного напарника по котелку, не забыл на ходу мне преподанного урока, может, самого справедливого, самого нравственного из всех уроков, какие преподала мне жизнь.
(По В. П. Астафьеву)