(1)Наконец я приехал в Одессу. (2)Этот огромный южный порт был, для моих шестнадцати лет, дверью мира, началом кругосветного плавания, к которому я стремился, имея весьма смутные представления о морской жизни. (3)Я проводил дни на улицах, рассматривая витрины или бродя в порту, где на каждом шагу открывал Америку. (4)Здесь бился пульс мира. «Береговой командой» были матросы, кочегары и другие мелкие служащие, почему-либо неспособные временно находиться на корабле. (5)Можно здесь было встретить также отставшего от рейса молодого матроса или живущего в ожидании места какого-нибудь старого служащего. (6)Отсюда-то и совершал я свои путешествия в порт, упиваясь музыкой рёва и грома, свистков и криков, лязга вагонов на эстакаде и звона якорных цепей, а также голубым заревом свободного синего Чёрного моря. (7)Я жил в полусне новых явлений. (8)Тогда один случай, может быть незначительный в сложном обиходе человеческих масс, наполняющих тысячи кораблей, показал мне, что я никуда не ушёл, что я не в преддверии сказочных стран, полных беззаветного ликования, а среди простых, грешных людей. (9)В казарму привезли раненого. (10)Это был молодой матрос, которого товарищ ударил ножом в спину. (11)Поссорились они или не поделили чего-нибудь — этого я не помню. (12)У меня только осталось впечатление, что правда на стороне раненого, и я помню, что удар был нанесён внезапно, из-за угла. (13)Уже одно это направляло симпатии к пострадавшему. (14)Он рассказывал о случае серьёзно и кратко, не выражая обиды и гнева, как бы покоряясь печальному приключению. (15)Рана была не опасна. (16)Температура немного повысилась, но больной, хотя и лежал, ел с аппетитом и даже играл в карты с соседями. (17)Вечером раздался слух: «Доктор приехал, говорить будет». (18)Доктор? (19)Говорить? (20)Я направился к койке раненого. (21)Доктор, пожилой человек, по-видимому сам лично принимающий горячее участие во всей этой истории, сидел возле койки. (22)Больной, лёжа, смотрел в сторону и слушал. (23)Доктор, стараясь не быть назойливым, осторожно и мягко пытался внушить раненому сострадание к судьбе обидчика. (24)Он послан им, пришёл по его просьбе. (25)У него жена, дети, сам он военный матрос. (26)Он полон раскаяния. (27)Его ожидают каторжные работы. (28)— Вы видите, — сказал доктор в заключение, — что от вас зависит, как поступить: «по закону» или «по человечеству». (29)Если «по человечеству», то мы замнём дело. (30)Если же «по закону», то мы обязаны начать следствие, и тогда этот человек погиб, потому что он виноват. (31)Была полная тишина. (32)Все мы, сидевшие, как бы не’ слушая, по своим койкам, но не проронившие ни одного слова, замерли в ожидании. (33)Что скажет раненый? (34)Какой приговор изречёт он? (35)Я ждал, верил, что он скажет: «По человечеству». (36)На его месте следовало простить. (37)Он выздоравливал. (38)Он был лицом типичный моряк, а «моряк» и «рыцарь» для меня тогда звучало неразделимо. (39)Его руки до плеч были татуированы фигурами тигров, змей, флагов, именами, лентами, цветами и ящерицами. (40)От него несло океаном, родиной больших душ. (41)И он был так симпатично мужествен, как умный атлет... (42)Раненый помолчал. (43)Видимо, он боролся с желанием простить и с каким-то ядовитым воспоминанием. (44)Он вздохнул, поморщился, взглянул доктору в глаза и нехотя, сдавленно произнёс: — Пусть... (45)Уж... (46)По закону. (47)Доктор, тоже помолчав, встал. (48)— 3начит, «по закону»? — повторил он. (49)— По закону. (50)Как сказал, — кивнул матрос и закрыл глаза. (51)Я был так взволнован, что не вытерпел и ушёл на двор. (52)Мне казалось, что у меня что-то отняли. (53)С этого дня я стал присматриваться к морю и морской жизни с её внутренних, настоящих сторон, впервые почувствовав, что здесь такие же люди, как и везде, и что чудеса — в самих нас.
(По А. Грину)