(1) Вспоминаю себя, мне тринадцать лет.
(2) Мы живем в леспромхозовском поселке, я только что вернулся на летние каникулы из школы, которая находится в райцентре, в пятидесяти километрах от дома.
(3) Живем без отца, нас у матери трое, я самый старший.
(4) С вечера мать начинает тяжело вздыхать: завтра и послезавтра, в пятницу и субботу, общественная баня, мать — банщица.
(5) Ей надо натаскать с речки подле Ангары по крутому красному яру сотни ведер воды, чтобы заполнить два огромных чана.
(6) Руки у матери вытянуты, болят, болит и спина, а на коромысле воду по крутяку не поднять, коромысло не годится.
(7) Я уже решил, слушая мать, что утром помогу ей, хоть она и не просит, считая, что после школы надо дать мальчишке отдохнуть.
(8) Но что такое «помогу»?
(9) Это значит, что я с ведрами и она с ведрами, на узкой каменистой тропке не разойтись, и мать то и дело будет заставлять меня отдыхать.
(10) Уставая сама, она считает, что я, мальчишка, устаю еще больше, что детские мои силенки надрывать нельзя.
(11) Поэтому я решаю поступить по-другому.
(12) Светает летом рано, по первому же свету можно подняться и до того, как уберется по дому мать, перетаскать хоть пол-Ангары.
(13) Но для этого надо подняться так, чтобы не разбудить мать.
(14) И я выдумываю, что мне в избе душно, я буду спать в сенях.
(15) Утром вскакиваю часа в четыре.
(16) Еще сумерки, прохладные, знобкие, но с чистым небом, обещающим красный день.
(17) Бегу, согреваясь, к бане, отмыкаю ее и заглядываю в чан — в тот, который на топке.
(18) Дна не видать, это преисподняя, туда провалится с потрохами все что угодно.
(19) Но делать нечего, я берусь за ведра и скатываюсь к речке.
(20) Она шумит, прыгает по камням, над Ангарой рядом стоит парок.
(21) Плещу себе из речки в лицо, на мгновение замираю.
(22) Все, теперь вперед.
(23) Часов у меня нет, я знаю только, что надо торопиться.
(24) Подъем занимает минуту-полторы, но взбегать приходится с задержанным дыханием.
(25) Чуть расслабишься, чтобы перевести дух,— сдвинуться потом трудно.
(26) И я еще от воды разбегаюсь с поднятыми на руках ведрами, чтобы не задевать о камни, и все равно задеваю, все равно плещу на себя.
(27) Остатки приношу в чан, и они булькают где-то так глубоко, что едва слышны.
(28) Потом снова вниз.
(29) Вверх и вниз, вверх и вниз, десятки и десятки раз.
(30) Запалившись, припадаю к речке, жадно пью; от пота и наплесков я мокр с головы до ног, но обсыхать некогда.
(31) И я успеваю.
(32) Но, возвращаясь домой, я знаю, что такое усталость.
(33) Меня качает.
(34) В избе у нас еще тихо, я осторожно приоткрываю дверь в сенцы, отметив, что мать не выходила, сбрасываю мокрую одежду в угол и залезаю под одеяло.
(35) Все равно матери разогревать топку, все равно ей идти.
(36) Вот удивится-то!
(37) Так и подогнутся под нею ноги!
(38) Я моментально засыпаю.
(39) Просыпаюсь от плача.
(40) Дверь из избы в сенцы приоткрыта, и я слышу, как топчутся вокруг матери сестренка с братишкой, как она сквозь слезы что-то отвечает им.
(41) И плачет, и плачет.
(42) И чувствую, как у самого у меня проступают слезы, как сладким страданием забивает горло.
(43) Так хорошо!..
...Мы жили в непролазной нужде, видели, каково приходится нашим матерям накормить-обшить нас, и взять на себя доступную нам, ребятишкам, долю их трудов было для нас так же естественно, как съесть кусок хлеба.
(44) Подталкивать к помощи нас не приходилось.
(45) У матери радостей было в те суровые годы еще меньше, чем у нас, всякая радость от нас и шла, и мы своим услужением старались ее доставить.
(46) Мы рано становились взрослыми, и, с точки зрения иных теоретиков воспитания, детства у нас не было.
(47) В самом деле: где ему быть?
(48) С семи годочков верхом на лошади возишь копны в сенокосную страду, с десяти кормишь ушицей всю семью, с двенадцати боронишь колхозные поля, с четырнадцати пашешь, как взрослый мужик...
(49) Не бывали мы в пионерских лагерях, не слыхали об «Артеке», костры жгли в лесу да у Ангары больше за делом; за ягодой, за грибами шли с ведрами, чтобы принести домой, на острова плавали, чтобы нарвать дикий лук и чеснок...
(50) С малых лет в работе, в пособи, как говорилось о ребятишках, но почему же тогда с такой радостью, с такой полнотой и теплотой, с таким чувством необъятности выпавшего нам счастья вспоминаются те годы?
(51) Детство есть детство, это верно.
(52) Оно, открывая мир, удивляется и радуется любой малости.
(53) Но и при этом никогда не соглашусь я, что мы были чем-то обделены (кроме, быть может, книг, которые узнавали позже), напротив, считаю, что повезло нам с выпавшими на детство трудными годами, ибо тогда не было времени на воспитание, а шли мы вместе со взрослыми ото дня к дню и шли, естественно, научаясь любви, состраданию, трудам и правилам, которые вкладываются в нравственность...
(54) А уж как мы верили, что наступят лучшая жизнь!
(55) И она наступила.
По Распутину В. Г.