В тексте «Вспоминаю себя, мне тринадцать лет» писатель В. Г. Распутин затрагивает несколько проблем, среди которых центральными являются проблема взаимоотношений в семье и вопрос о роли детства в формировании личности.
Иллюстрируя проблему взаимоотношений в семье, автор повествует о том, как работали дети в тяжелое для семьи время, как они принимали самостоятельное решение быть помощниками и как в семье складывалась атмосфера взаимопомощи и поддержки, как труд был основой жизни взрослых и школой для подростков.
Он тринадцатилетним подростком помогал матери носить воду в общественную баню. Мать считала, что эта работа не для ребенка, и жалела мальчика, хотела, чтобы он не надрывался. Но мальчик понимал, как матери тяжело, и старался действовать самостоятельно, даже порой шёл на хитрость, чтобы мать не догадалась.
Чтобы выразить радостное состояние мальчика и его желание удивить мать, автор использует восклицательное предложение: «Вот удивится-то!» Вот такая атмосфера складывалась в семье.
В. Г. Распутин доносит до читателя главную мысль о взаимоотношениях в семье в то трудное время. Семьи жили в постоянной нужде, и детишки брали на себя посильную часть работы. Для них такое поведение было естественным. Никто не подталкивал их. Так они хотели доставить радость родителям. Родителей и детей объединял не только труд, но и совместная вера в хорошее будущее.
В. Г. Распутина интересует ещё один вопрос. Это вопрос о роли детства в формировании личности.
Писатель рассказывает о тяжёлой доле, которая выпала на его детство. Он, как и многие подростки, выполнял разные работы, стараясь облегчить жизнь родителей: помогал во время сенокоса, во время уборки урожая, заготавливал лесные и речные дары.
В. Г. Распутин соглашается с теоретиками воспитания по поводу того, что у них не было детства, не было постоянного отдыха, но не полностью.
Чтобы выразить тёплые, радостные воспоминания о детстве, автор использует вопросительное предложение. И мы задумываемся над таким вопросом и, читая ответ писателя, понимаем, почему автор назвал своё детство счастливым и в чём он видел счастье.
Детей того времени не принуждали к труду. Они самостоятельно принимали решение, видя, как трудно приходится родителям. Поэтому формировались личности, для которых труд не был принуждением, которые всегда были готовы прийти на помощь.
Так закладывались основы будущего взрослого, для которого нравственные заповеди о доброте, взаимовыручке, готовности переносить трудности становились нормой жизни.
Писатель В. Г. Распутин считает, что их воспитателем в детстве был труд, и именно в этом он видит ценную роль детства в жизни человека.
С вечера мать начинает тяжело вздыхать: завтра и послезавтра, в пятницу и субботу, общественная баня, мать — банщица. Ей надо натаскать с речки подле Ангары по крутому красному яру сотни ведер воды, чтобы заполнить два огромных чана. Руки у матери вытянуты, болят, болит и спина, а на коромысле воду по крутяку не поднять, коромысло не годится.
Я уже решил, слушая мать, что утром помогу ей, хоть она и не просит, считая, что после школы надо дать мальчишке отдохнуть. Но что такое «помогу»? Это значит, что я с ведрами и она с ведрами, на узкой каменистой тропке не разойтись, и мать то и дело будет заставлять меня отдыхать. Уставая сама, она считает, что я, мальчишка, устаю еще больше, что детские мои силенки надрывать нельзя.
Поэтому я решаю поступить по-другому. Светает летом рано, по первому же свету можно подняться и до того, как уберется по дому мать, перетаскать хоть пол-Ангары. Но для этого надо подняться так, чтобы не разбудить мать. И я выдумываю, что мне в избе душно, я буду спать в сенях.
Утром вскакиваю часа в четыре. Еще сумерки, прохладные, знобкие, но с чистым небом, обещающим красный день. Бегу, согреваясь, к бане, отмыкаю ее и заглядываю в чан — в тот, который на топке. Дна не видать, это преисподняя, туда провалится с потрохами все что угодно. Но делать нечего, я берусь за ведра и скатываюсь к речке. Она шумит, прыгает по камням, над Ангарой рядом стоит парок. Плещу себе из речки в лицо, на мгновение замираю. Все, теперь вперед.
Часов у меня нет, я знаю только, что надо торопиться. Подъем занимает минуту-полторы, но взбегать приходится с задержанным дыханием. Чуть расслабишься, чтобы перевести дух,— сдвинуться потом трудно. И я еще от воды разбегаюсь с поднятыми на руках ведрами, чтобы не задевать о камни, и все равно задеваю, все равно плещу на себя. Остатки приношу в чан, и они булькают где-то так глубоко, что едва слышны. Потом снова вниз. Вверх и вниз, вверх и вниз, десятки и десятки раз. Запалившись, припадаю к речке, жадно пью; от пота и наплесков я мокр с головы до ног, но обсыхать некогда.
И я успеваю. Но, возвращаясь домой, я знаю, что такое усталость. Меня качает. В избе у нас еще тихо, я осторожно приоткрываю дверь в сенцы, отметив, что мать не выходила, сбрасываю мокрую одежду в угол и залезаю под одеяло. Все равно матери разогревать топку, все равно ей идти. Вот удивится-то! Так и подогнутся под нею ноги! Я моментально засыпаю.
Просыпаюсь от плача. Дверь из избы в сенцы приоткрыта, и я слышу, как топчутся вокруг матери сестренка с братишкой, как она сквозь слезы что-то отвечает им. И плачет, и плачет. И чувствую, как у самого у меня проступают слезы, как сладким страданием забивает горло. Так хорошо!..
...Мы жили в непролазной нужде, видели, каково приходится нашим матерям накормить-обшить нас, и взять на себя доступную нам, ребятишкам, долю их трудов было для нас так же естественно, как съесть кусок хлеба. Подталкивать к помощи нас не приходилось. У матери радостей было в те суровые годы еще меньше, чем у нас, всякая радость от нас и шла, и мы своим услужением старались ее доставить. Мы рано становились взрослыми, и, с точки зрения иных теоретиков воспитания, детства у нас не было.
В самом деле: где ему быть? С семи годочков верхом на лошади возишь копны в сенокосную страду, с десяти кормишь ушицей всю семью, с двенадцати боронишь колхозные поля, с четырнадцати пашешь, как взрослый мужик... Не бывали мы в пионерских лагерях, не слыхали об «Артеке», костры жгли в лесу да у Ангары больше за делом; за ягодой, за грибами шли с ведрами, чтобы принести домой, на острова плавали, чтобы нарвать дикий лук и чеснок... С малых лет в работе, в пособи, как говорилось о ребятишках, но почему же тогда с такой радостью, с такой полнотой и теплотой, с таким чувством необъятности выпавшего нам счастья вспоминаются те годы? Детство есть детство, это верно. Оно, открывая мир, удивляется и радуется любой малости. Но и при этом никогда не соглашусь я, что мы были чем-то обделены (кроме, быть может, книг, которые узнавали позже), напротив, считаю, что повезло нам с выпавшими на детство трудными годами, ибо тогда не было времени на воспитание, а шли мы вместе со взрослыми ото дня к дню и шли, естественно, научаясь любви, состраданию, трудам и правилам, которые вкладываются в нравственность... А уж как мы верили, что наступят лучшая жизнь! И она наступила.