Детство — это свет в начале туннеля.
Дмитрий Пашков
Никогда не поздно вспомнить нам о том, что когда-то мы были детьми. Каждому взрослому, не знающему себя от работы, каждому старику, ворчащему на молодежь в поликлинике, и даже каждому подростку. Особенно подростку. Очень важно в пылу учебы, среди открывающихся в жизни путей, требующих ответственных решений, не забывать о том, что наше детское время ещё не ушло, ведь это страшно — повзрослеть раньше времени, «нахватаясь» дурных советов, начитавшись плохих книжек, возомнить себя полноценной личностью и приготовиться взвалить на хрупкие плечи груз будущих обязательств, потому что… если мы уже выросли, то, когда кончилось детство? Что оно заложило в нас и какими выпускает в большой мир? Именно над этой проблемой роли детства в становлении характера человека размышляет в своем тексте русский советский писатель Валентин Григорьевич Распутин.
Чтобы привлечь внимание читателя к данной проблеме, автор вспоминает случай из своего военного детства: в тринадцать лет он вернулся в родной поселок на летние каникулы. В то время у него были только младшие сестренка и брат да мама, работающая банщицей — в дни общественной бани ей приходилось в одиночку носить сотни ведер с водой, чтобы наполнить два огромных чана. Мальчик ещё с вечера заметил, как тяжело вздыхает бедная родительница: «руки у матери болят, болит и спина, а на коромысле воду по крутяку не поднять, коромысло не годится», так что живо принимает решение тайком помочь ей с работой, зная, что мама ни за что бы не одобрила его замысла. Так, Валентин Распутин приводит нас к выводу о том, что доброе детское сердце из любви к родному человеку способно совершить любые подвиги, пойти на любые неудобства, дабы облегчить жизнь другого человека, причем без единой просьбы.
Однако вскоре герой просыпается от материнского плача и чувствует, как и у него слезы катятся по щекам, «как сладким страданием забивает горло». Дети в военное время были единственной отрадой одиноких матерей, только они могли облегчить жизнь оставшихся в тылу женщин, но сколько радости было в их маленьких сердечках от осознания того, что они так важны и так помогают родительницам. Именно обстоятельства, вынуждающие ребенка взваливать на себя долю обязанностей по дому или выполнения какой-либо работы, воспитывая характер, приучая к самостоятельности, взращивая трудолюбие и чуткость. Автор приводит нас к закономерному выводу о том, что детство оставляет огромный отпечаток на характере человека, ведь только в детстве, благодаря своей врожденной доверчивости и мягкости ты на подсознательном уровне приучаешь себя помогать близким, после маленького, совсем незначительного во взрослой жизни понимания чужой радости.
Таким образом оба примера дополняют друг друга, создавая общую картину: детство является колыбелью всех человеческих привычек и предпочтений — в это время начинает формироваться характер личности.
Позиция автора по данной проблеме видна ясно: пускай дети войны рано взрослели, но им повезло крепчать в тяжелые годы, ведь шли они «вместе со взрослыми ото дня ко дню и шли, естественно, научаясь любви, состраданию, трудам и правилам, которые вкладываются в понятие «нравственность». Огонь сделал из них настоящих людей.
Я согласна с позицией автора и тоже считаю, что все главные черты человека зарождаются в далеком детстве, когда понимание добра и зла ещё слабо в сознании, а память не удерживает в своих сокровищницах события прошлой недели. Рассуждая по данной проблеме, я не могу не вспомнить о детстве Петра Гринева из романа Александра Пушкина «Капитанская дочка». Пока Петруша был маленьким, родители передали ему принятые в семье моральные ценности и свой жизненный опыт, а благодаря Савельичу узнавал о жизни обычного народа. Мудрый наставник учил его бережливости, преданности, подавая хороший пример юному офицеру, что в дальнейшей жизни Петра сыграло решающую роль.
А как не вспомнить трогательные слова малоизвестного, однако далеко не недостойного внимания, французского философа XVII века Жана Лабрюйера, оставившего нам в духовное наследство слова: «У детей нет ни прошлого, ни будущего, зато, в отличие от нас, взрослых, они умеют пользоваться настоящим». Как вам такая мысль? Мне кажется, именно поэтому дети в большинстве случаев счастливы — им ещё не о чем сожалеть, им незачем бояться будущего, а день сегодняшний сам идет в руки, чтобы полностью покориться власти юного создания.
Что ж. В заключение хотелось бы напомнить случай, как однажды Марина Цветаева отвечала на вопрос — «Вы любите свое детство?». Женщина-поэт ответила, что нет, не любит, и каждый ее следующий день лучше предыдущего, и она не знает, будет ли этому конец. «Этим, должно быть, и объясняется моя молодость» — подводит итог она, раскрывая самый главный секрет мироздания. Детство никогда не кончается, пока ты находишь радость в завтрашнем дне.
С вечера мать начинает тяжело вздыхать: завтра и послезавтра, в пятницу и субботу, общественная баня, мать — банщица. Ей надо натаскать с речки подле Ангары по крутому красному яру сотни ведер воды, чтобы заполнить два огромных чана. Руки у матери вытянуты, болят, болит и спина, а на коромысле воду по крутяку не поднять, коромысло не годится.
Я уже решил, слушая мать, что утром помогу ей, хоть она и не просит, считая, что после школы надо дать мальчишке отдохнуть. Но что такое «помогу»? Это значит, что я с ведрами и она с ведрами, на узкой каменистой тропке не разойтись, и мать то и дело будет заставлять меня отдыхать. Уставая сама, она считает, что я, мальчишка, устаю еще больше, что детские мои силенки надрывать нельзя.
Поэтому я решаю поступить по-другому. Светает летом рано, по первому же свету можно подняться и до того, как уберется по дому мать, перетаскать хоть пол-Ангары. Но для этого надо подняться так, чтобы не разбудить мать. И я выдумываю, что мне в избе душно, я буду спать в сенях.
Утром вскакиваю часа в четыре. Еще сумерки, прохладные, знобкие, но с чистым небом, обещающим красный день. Бегу, согреваясь, к бане, отмыкаю ее и заглядываю в чан — в тот, который на топке. Дна не видать, это преисподняя, туда провалится с потрохами все что угодно. Но делать нечего, я берусь за ведра и скатываюсь к речке. Она шумит, прыгает по камням, над Ангарой рядом стоит парок. Плещу себе из речки в лицо, на мгновение замираю. Все, теперь вперед.
Часов у меня нет, я знаю только, что надо торопиться. Подъем занимает минуту-полторы, но взбегать приходится с задержанным дыханием. Чуть расслабишься, чтобы перевести дух,— сдвинуться потом трудно. И я еще от воды разбегаюсь с поднятыми на руках ведрами, чтобы не задевать о камни, и все равно задеваю, все равно плещу на себя. Остатки приношу в чан, и они булькают где-то так глубоко, что едва слышны. Потом снова вниз. Вверх и вниз, вверх и вниз, десятки и десятки раз. Запалившись, припадаю к речке, жадно пью; от пота и наплесков я мокр с головы до ног, но обсыхать некогда.
И я успеваю. Но, возвращаясь домой, я знаю, что такое усталость. Меня качает. В избе у нас еще тихо, я осторожно приоткрываю дверь в сенцы, отметив, что мать не выходила, сбрасываю мокрую одежду в угол и залезаю под одеяло. Все равно матери разогревать топку, все равно ей идти. Вот удивится-то! Так и подогнутся под нею ноги! Я моментально засыпаю.
Просыпаюсь от плача. Дверь из избы в сенцы приоткрыта, и я слышу, как топчутся вокруг матери сестренка с братишкой, как она сквозь слезы что-то отвечает им. И плачет, и плачет. И чувствую, как у самого у меня проступают слезы, как сладким страданием забивает горло. Так хорошо!..
...Мы жили в непролазной нужде, видели, каково приходится нашим матерям накормить-обшить нас, и взять на себя доступную нам, ребятишкам, долю их трудов было для нас так же естественно, как съесть кусок хлеба. Подталкивать к помощи нас не приходилось. У матери радостей было в те суровые годы еще меньше, чем у нас, всякая радость от нас и шла, и мы своим услужением старались ее доставить. Мы рано становились взрослыми, и, с точки зрения иных теоретиков воспитания, детства у нас не было.
В самом деле: где ему быть? С семи годочков верхом на лошади возишь копны в сенокосную страду, с десяти кормишь ушицей всю семью, с двенадцати боронишь колхозные поля, с четырнадцати пашешь, как взрослый мужик... Не бывали мы в пионерских лагерях, не слыхали об «Артеке», костры жгли в лесу да у Ангары больше за делом; за ягодой, за грибами шли с ведрами, чтобы принести домой, на острова плавали, чтобы нарвать дикий лук и чеснок... С малых лет в работе, в пособи, как говорилось о ребятишках, но почему же тогда с такой радостью, с такой полнотой и теплотой, с таким чувством необъятности выпавшего нам счастья вспоминаются те годы? Детство есть детство, это верно. Оно, открывая мир, удивляется и радуется любой малости. Но и при этом никогда не соглашусь я, что мы были чем-то обделены (кроме, быть может, книг, которые узнавали позже), напротив, считаю, что повезло нам с выпавшими на детство трудными годами, ибо тогда не было времени на воспитание, а шли мы вместе со взрослыми ото дня к дню и шли, естественно, научаясь любви, состраданию, трудам и правилам, которые вкладываются в нравственность... А уж как мы верили, что наступят лучшая жизнь! И она наступила.