(1) Его соседи по госпиталю получали письма и читали их вслух, а Власову никто не писал, и ему было так скучно, что он даже удивлялся, что может быть на свете такая скука.
(2) С каждым днём ему становилось всё хуже.
(3) Бледный, с заострившимся носом, он лежал, отвернувшись к стене, и ему было всё равно, о чём говорят, волнуются, спорят соседи.
(4) И вдруг он получил письмо.
(5) Это был обыкновенный лист бумаги, сложенный треугольником, и на обороте, как полагается, полный адрес с именем, отчеством и фамилией.
(6) «Мне захотелось написать тебе, милый Федя, — так начиналось это письмо, — хотя ты, без сомнений, давно забыл обо мне, поскольку мы в жизни встретились только однажды.
(7) Но, узнав, что ты ранен, я надеюсь, что ты не слишком строго осудишь меня за это письмо...»
(8) А кончалось письмо на полуфразе: «Во всяком случае, знай, что я о тебе думаю, и даже чаще, чем...»
(9) Он читал письмо целый день, перебрал всех знакомых девушек и прежде всего, понятно, вспомнил о той, с которой он дружил до войны.
(10) Но это была не она, хотя бы потому, что с ней он встречался не однажды.
(11) Прошло несколько дней, и он получил второе письмо.
(12) «Мне известно всё от одной подруги, которая видит тебя каждый день, — писала незнакомка. —
(13) И она сказала мне, что от тебя самого зависит твоё здоровье».
(14) Дальше шли советы, большей частью медицинского свойства, а потом стихи, очень хорошие, об одной девушке, ждущей бойца, который пропал без вести.
(15) Это было поразительно!
(16) Но кто же видит его каждый день?
(17) В тридцатой палате дежурили две сестры — Мария Пантелеймоновна и Луша.
(18) Мария Пантелеймоновна была рыжая, длинная, в очках, немного похожая на швабру палкой вниз, особенно когда она ругала кого-нибудь после обхода.
(19) Луша была, наоборот, маленькая, толстая, смешливая, целый день носилась по госпиталю в развевающемся халате, и то здесь, то там слышались её топот и хохот.
(20) Но Власову было бы даже немного жаль, если бы этой подругой оказалась она.
(21) Письма были таинственные, необыкновенные, а Луша — просто Луша.
(22) С волнением, с душевной тревогой он стал ожидать новых писем, а главное, послушался насчёт своего здоровья.
(23) Прежде он мало ел, а теперь стал понемногу есть, с вечера постарался уснуть — и ничего, получилось.
(24) Пришло третье письмо: как по книге, эта девушка-незнакомка прочитала всё, что творилось в его душе, всё, о чём он мечтал и что казалось ему потерянным навсегда, невозвратно.
(25) Всё ещё впереди — вот что она хотела сказать!
(26) Нужно жить, потому что всё впереди.
(27) Нужно сделать всё, чтобы снова стоять на боевом корабле в этот торжественный час.
(28) И нужно не отступать перед тоской, перед смертью, о которой кричат по ночам галки в саду, нужно не отступать, как он не отступал на фронте...
(29) Точно что-то перевернулось в его душе, когда он прочитал это письмо.
(30) И доктор, который прежде всё хмурился, осматривая его, был теперь совершенно
доволен.
—
(31) Кто его знает! — сказал он как-то, смеясь. —
(32) Ведь ты же умирал, Власов.
(33) В чём дело, а?
(34) 3агадка природы?
(35) Но вдруг перестали приходить эти чудные письма.
(36) А вместе с письмами пропала и Луша.
(37) Он спросил у одной сиделки, где она, почему не приходит, и сиделка сказала, что Луша сильно захворала воспалением лёгких, к ней даже ездил главный врач, и боялись, что она умрёт, но опасность миновала.
(38) В госпитале стало скучно без Луши, без её топота и хохота, без её разговора о том и о сём, от которого почему-то становилось легче на сердце...
(39) Луша явилась, побледневшая и похудевшая, но, кажется, ещё более весёлая, чем прежде.
(40) И на площадке, куда ребята выходили курить, Власов просто схватил
её за рукав и спросил негромко:
—Так это ты, Лушенька?..
(41) Через неделю Власов пошёл на комиссию, и доктора, осматривая его, снова сказали, что он является чудом и загадкой природы.
(42) Разгадка была простая, но он, понятно, не стал её объяснять.
(43) Возможно, что для подобного лечения в медицине ещё не было места.
По Каверину В. А.