(1)На днях пришла ко мне молодая студентка, незнакомая, бойкая, с какой-то незатейливой просьбой. (2)Исполнив её просьбу, я со своей стороны попросил её сделать мне милость и прочитать вслух из какой-нибудь книги хоть пять или десять страничек, чтобы я мог полчаса отдохнуть.
(3)Она согласилась охотно. (4)Я дал ей первое, что попало мне под руку, — повесть Гоголя «Невский проспект», закрыл глаза и с удовольствием приготовился слушать.
(5)Таков мой любимый отдых.
(6)Первые страницы этой упоительной повести прямо-таки невозможно читать без восторга: такое в ней разнообразие живых интонаций и такая чудесная смесь убийственной иронии, сарказма и лирики. (7)Ко всему этому девушка оказалась слепа и глуха. (8)Читала Гоголя, как расписание поездов, — безучастно, монотонно и тускло. (9)Перед нею была великолепная, узорчатая, многоцветная ткань, сверкающая яркими радугами, но для неё эта ткань была серая.
(10)Конечно, при чтении она сделала немало ошибок. (11)Вместо блАга прочитала благА, вместо меркантильный — мекрантильный и сбилась, как семилетняя школьница, когда дошла до слова фантасмагория, явно не известного ей.
(12)Но что такое безграмотность буквенная по сравнению с душевной безграмотностью! (13)Не почувствовать дивного юмора! (14)Не откликнуться душой на красоту! (15)Девушка показалась мне монстром, и я вспомнил, что именно так — тупо, без единой улыбки — читал того же Гоголя один пациент Харьковской психиатрической клиники.
(16)Чтобы проверить свое впечатление, я взял с полки другую книгу и попросил девушку прочитать хоть страницу «Былого и дум». (17)Здесь она спасовала совсем, словно Герцен был иностранный писатель, изъяснявшийся на неведомом ей языке. (18)Все его словесные фейерверки оказались впустую; она даже не заметила их.
(19)Девушка окончила школу и благополучно училась в педагогическом вузе. (20)Никто не научил ее восхищаться искусством — радоваться Гоголю, Лермонтову, сделать своими вечными спутниками Пушкина, Баратынского, Тютчева, и я пожалел ее, как жалеют калеку.
(21)Ведь человек, не испытавший горячего увлечения литературой, поэзией, музыкой, живописью, не прошедший через эту эмоциональную выучку, навсегда останется душевным уродом, как бы ни преуспевал он в науке и технике. (22)При первом же знакомстве с такими людьми я всегда замечаю их страшный изъян — убожество их психики, их «тупосердие» (по выражению Герцена). (23)Невозможно стать истинно культурным человеком, не пережив эстетического восхищения искусством. (24)У того, кто не пережил этих возвышенных чувств, и лицо другое, и самый звук его голоса другой. (25)Подлинно культурного человека я всегда узнаю по эластичности и богатству его интонаций. (26)А человек с нищенски-бедной психической жизнью бубнит однообразно и нудно, как та девушка, что читала мне «Невский проспект».
(27)Но всегда ли школа обогащает литературой, поэзией, искусством духовную, эмоциональную жизнь своих юных питомцев? (28)Я знаю десятки школьников, для которых литература — самый скучный, ненавистный предмет. (29)Главное качество, которое усваивают дети на уроках словесности, — скрытность, лицемерие, неискренность.
(30)Школьников насильно принуждают любить тех писателей, к которым они равнодушны, приучают их лукавить и фальшивить, скрывать свои настоящие мнения об авторах, навязанных им школьной программой, и заявлять о своем пылком преклонении перед теми из них, кто внушает им зевотную скуку.
(31)Я уже не говорю о том, что вульгарно-социологический метод, давно отвергнутый нашей наукой, всё ещё свирепствует в школе, и это отнимает у педагогов возможность внушить школярам эмоциональное, живое отношение к искусству.
(По К. И. Чуковскому)