(1) — Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать...
(2) Двадцать семь...
(3) Откуда их столько взялось!
(4) — Не меньше полусотни, — сказал я.
(5) Мы стали на край узкой щели, готовые спрыгнуть туда, когда придёт момент.
(6) Она была узкая и глубокая, как могила, и очень неуютная, а после вчерашнего дождя в неё натекла вода, но всё же было очень благоразумно заранее выкопать хоть такую щель.
(7) Мерный рокот авиационных моторов рос и ширился, заполнял пространство, десятки тысяч лошадиных сил несли по воздуху сотни тонн бомб, чтобы в сознании собственного превосходства и безнаказанности сбросить их на наши головы.
(8) В тяжкий гул вмешались одиночные винтовочные выстрелы, несколько раз бухнули противотанковые ружья, и где-то нервно и коротко прострочили из бесполезного автомата.
(9) Гул моторов перекрывал все остальные звуки: «юнкерсы» шли чётким строем, тройками, одно звено за другим, всё небо было полно самолётов, маленькие, тонкие «мессеры» вились между тяжело нагруженными машинами.
(10) Рокот нарастал, и в этом рокоте стало различимо заунывное подвывание — верный признак немцев.
(11) Самолёты всё шли, их было и в самом деле, не менее пятидесяти, и было удивительно: неужели такая громада вся против нас, таких «маленьких и беззащитных, у которых нет ничего для спасения, кроме этой ненадёжной щели.
(12) — Сюда летят, — сказал Артёменко.
(13) Доктор зачем-то застегнул шинель на все пуговицы, потом опять распахнул её.
(14) Он заметно побледнел.
(15) Первая партия развернулась от ярко сияющего солнца, выстроилась и стала медленно дружить, как будто высматривая что-то на земле.
(16) Спокойное ясное небо голубело в самой вышине.
(17) А земля загудела и забилась дрожью, отзываясь на неумолчный глухой вой и рокот.
(18) Вот первая тройка, клюнув носом, стремительно пошла в пике.
(19) Самолёты падали чуть ли не до самой земли, а затем взмывали кверху, показывая нам своё бронированное брюхо и жёлтые концы крыльев, и от них оторвался и понёсся вниз нарастающий пронзительный визг, и донеслись тупые удары, и за ближними хатами встали развесистые синие с чёрным дымы, шурша прилетел издалека и упал около нас обессилевший осколок, и следующая тройка вышла в пике — прямо на нас.
(20) Артёменко дёрнул меня за руку, и мы оба свалились в щель, где уже лежал доктор, и закрыли головы руками, и бомбы с визгом пролетели над нами одновременно с ревущим «юнкерсом» и взорвались где-то совсем недалеко, ослепительно блеснуло, и посыпались грязь и осколки, и щель заволокло синим дымом.
(21) — Перелёт, — приподнялся было я, но поскорее опять уткнулся в сапоги доктора, потому что «юнкерс» — тот же самый или другой — страшно низко прошёл над нами, стреляя, и видно было, как из втулок пропеллеров вырываются короткие язычки огня, и опять провизжало над нами и пробарабанило по земле.
(22) А потом пошло светопреставление: грохот близких и далёких взрывов, вспышки пулемётных очередей, лай автоматических пушек, рокот и вой пикирующих самолётов, и прилетали на край щели тихие осколки и комья земли, и дым закрыл небо, и в голову не приходило ничего, кроме того, что прямое попадание в щель не такая уж невозможная штука.
(23) Мы лежали на самом дне, сжавшись в комок, и старались не думать и не дышать.
(24) Грязные подошвы докторских сапог оказались у меня как раз под щекой и пачкали всё лицо, но отодвинуться от них было некуда, да и незачем.
(25) Какое это имело значение, когда каждую секунду от нас могло ничего не остаться?
(26) Человечество исчезло.
(27) Человечество и мир ограничивались четырьмя могильными стенками, покрытыми полужидкой слизью, лужей воды под животом, тремя скрюченными телами, в которых пока ещё теплилась жизнь, и этими сапогами у самых глаз.
(28) Подошвы сапог придвигались всё ближе
и ближе и разрастались до гигантских размеров.
(29) Они поглощали всё остальное.
(30) Былые детские мечты о счастливом будущем, искания правды в служении прекрасному, высокомерные юношеские планы покорения вселенной путём создания прекрасных произведений искусства — всё, чем когда-то была заполнена моя недолгая жизнь, сплющивалось, сжималось до степени конспектов и полностью умещалось на поверхности этих подошв, подбитых железными подковками и облепленных жёлтой глиной.
(31) Да и не были ли они последним, что мне суждено видеть на этом свете, — торчащие перед глазами подкованные подошвы?..
(32) Холодная земля, спасающая от бомб, и пара сапог — больше ничего.
(33) Остальное осталось там.
(34) Снаружи.
(35) Но там сейчас грохот и вой и тоже больше ничего.
(36) Близость смерти вдруг замкнула наше существование в узкую, как мышеловка, рамку, по обеим сторонам которой больше ничего не было.
(37) Исчезло прошлое, и под сомнением оказалось будущее.
(38) Только грохот и вой – больше ничего…
(39) И земля ходит ходуном, трясется и вот-вот сойдется вверху над нами, окончательно похоронив.
(40) Мне казалось, что я задыхаюсь.
По Сурису Б. Д.