Текст: В ушедшем году многое было в первый раз, как будто это самое начало жизни. В последнее время мне оно часто снится, это самое начало — подростковые годы, те самые 12-15. Деревня, где я гну спину на бесконечной прополке картошки и сижу с удочкой у реки Олым. Сельская церковь, где я ночью читаю часы в стихаре при свете свечи. Дядькин сарай, где я учусь паять микросхемы на принесённом ему в починку телевизоре "Юность". Резаная рана ноги, которую мне зашивали в заводской поликлинике в посёлке кривой иглой без наркоза, а я смотрел и не понимал, почему у окружающих такие бледные лица. Перестроечная Москва с её бесконечными митингами непонятно кого непонятно за что и пустыми полками магазинов. Трамвайная остановка, на которой я при минус 30 грызу мороженое и жду трамвай, на котором надо ехать в школу. Школьный поэтический театр, где моя эпизодическая роль в спектакле по Ахматовой сводилась к тому, чтобы, когда Алина своим высоким сопрано провозгласила: "тогда пришли враги и сказали нам" — выйти из-за кулисы в роли того самого врага, сделать страшное лицо и как можно более низким голосом заявить залу: "спойте нам песни сионские" — а потом снова высокий женский: "како воспоём песнь Господу нашему в стране чужой?" Маленькая фотолаборатория в чулане, где я, вооружившись увеличителем, проявителями и фиксажами, с красной лампой творю магию проявки фотоснимков. Самая первая "философская" статья в жизни, написанная для школьного журнала — точнее, напечатанная на печатной машинке: "Свобода выбора и свобода отказа".
И книги. Много-много книг. Я никогда потом столько не читал, сколько в эти начальные годы. В дороге, в паузах между уроками, вечером перед сном с фонариком, в любые выходные. Некоторые книги я перечитывал по три-четыре-пять раз, и в тетрадке писал свои впечатления от прочитанного, ещё и в порядке тренировки тайнописи кодируя записи собственноручно изобретённым двоичным шифром. Труднее было найти тех, с кем прочитанное можно обсудить — родители были страшно заняты: на них свалилась та самая перестройка с её борьбой за выживание, а сверстников интересовало что угодно, кроме книг. Мне тогда казалось, что, когда стану взрослым, таких людей будет в моём кругу общения гораздо больше — ох, как же я ошибался.
А ещё я хорошо помню свой тогдашний страх. Что когда-нибудь через много лет мне будет около пятидесяти, я буду сидеть, смотреть в зеркало на своё постаревшее лицо и думать, что вот, столько было надежд на эту жизнь, а ничего в итоге не получилось, оказалась она самой обычной и даже скучной. Сейчас, в сорок семь, уже точно можно сказать: не сбылось. Она вышла очень даже интересной, причём с каждым годом всё более. Есть что вспомнить, мягко говоря, причём про каждый из этапов. Вот только вспоминать-то особо (и слава Богу, кстати!) и некогда: есть чем заняться в самом что ни на есть настоящем.
Настоящее — вот сейчас главное слово в моём словаре. Во всех его значениях — от "теперешнее" до "подлинное". Но так было и в детстве, совсем уже раннем: когда ещё в детсадовском возрасте одногруппнику его папа купил пластиковый игрушечный автомат, родители спросили меня, хотел бы я себе такой же. И я сказал, что нет, мне надо настоящий. "Кого убивать-то будешь?" — спросила бабушка. Я сказал: никого, я буду людей защищать. Помню, как хмыкнул папа — он-то у меня был совсем пацифист.
Сейчас у меня есть надежда, что мои читатели — те, кто на меня подписаны, кто пишет комментарии, даже кто заходит почитать время от времени — находят в моих текстах тоже что-то настоящее именно для себя. И очень радостно, если так. Меня часто критикуют за сумбурность, отрывочность, "несистемность" мысли — ну и нормально, блог тем и отличается от трактата или книги, что ты наскоро пишешь в него именно то, что думаешь в данный конкретный миг, в самом сыром виде. Это уж потом — увеличитель, проявитель, фиксаж. В моменте же главное — найти кадр и вовремя нажать на кнопку. Стоп, снято
Текст ЕГЭ