(1) Жара.
(2) Синева.
(3) Мушиная музыка и мука.
(4) Рояль у самого окна, жасмин.
(5) Пот льёт, пальцы красные — играю всем телом, всей своей немалой силой, всем весом, всем нажимом и, главное, всем своим отвращением к игре.
(6) Смотрю на кисть, которую в детстве матери нужно было держать на одной линии (напряжения!) с локтем и первым пальцевым суставом и так неподвижно, чтобы не расплескать поставленной на неё (оцените коварство!) чашки с кипящим кофе или не скатить серебряного рубля.
(7) Все на воле: Андрюша с папой пошли купаться, мама с Асей — «на пеньки», Валерия — в Тарусу на почту, только кухарка одна стучит котлетным ножом — и я — по клавишам.
(8) Или осень: Андрюша строгает палку, Ася, высунув язык, рисует дома, мама читает, Валерия пишет письмо Вере Муромцевой, я одна — «играю».
(9) Зачем?
—
(10) Нет, ты не любишь музыку! — сердилась мать (именно сердцем — сердилась!) в ответ на мой бесстыдно-откровенный блаженный, после двухчасового сидения, прыжок с табурета. —
(11) Нет, ты музыку — не любишь!
(12) Нет — любила.
(13) Музыку — любила.
(14) Я только не любила — свою.
(15) Для ребёнка будущего нет, есть только сейчас (которое для него — всегда).
(16) А сейчас были гаммы, и этюды, и ничтожные пьески.
(17) И моя будущая виртуозность была для меня совершенно призрачной.
(18) Хорошо было ей, которая на рояле могла всё, ей, на клавиатуру сходившей, как лебедь на воду, ей, на моей памяти в три урока научившейся на гитаре и игравшей на ней концертные вещи, ей, с нотного листа читавшей, как я с книжного, хорошо ей было «любить музыку».
(19) В ней две музыкальные крови, отцовская и материнская, слились в одну, эти две-то её всю и дали!
(20) И она не учитывала, что собственной, певучей, лирической, одностихийной, она сама же противопоставила во мне браком — другую, филологическую и явно-континентальную, с её кровью — неслиянную — и неслившуюся.
(21) Мать залила нас музыкой.
(22) Из этой Музыки, обернувшейся Лирикой, мы уже никогда не выплыли — на свет дня!
(23) Мать затопила нас, как наводнение.
(24) Её дети с рождения были обречены.
(25) Мать залила нас всей горечью своего несбывшегося призвания, своей несбывшейся жизни.
(26) Всё лучшее, что можно было слышать, я слышала с рождения.
(27) Каково же было после невыносимого волшебства ежевечерних ручьёв слышать своё честное, унылое, из кожи вон лезущее, под собственный счёт и щёлк метронома «игранье»?
(28) И как я могла не чувствовать к нему отвращенья?
(29) Рождённый музыкант бы переборол.
(30) Но я не родилась музыкантом.
(31) Помню, кстати, что одна из её самых любимых русских книг была «Слепой музыкант», которым она меня постоянно попрекала, как и трёхлетним Моцартом, и четырёхлетней собой, а позже — Мусей Потаповой, которая меня обскакивала, и кем ещё не, и кем только не!..
(32) Андрюша на рояле не учился.
(33) Бедный Андрюша, на которого не хватило — ушей? свободной клавиатуры? получаса времени? просто здравого смысла? чего? - всего и больше всего — слуха.
(34) Но вышло как по-писаному: ни из Валерииных горловых полосканий, ни из моего душевного туше, ни из Асиных «тили-тили» — ничего не вышло, из всех наших дарований, мучений, учений — ничего.
(35) Вышло из Андрюши, отродясь не взятого на наш горделивый музыкальный корабль, попавшего в нашем доме в некое междумузыкальное пространство.
(36) Но по-особому вышло, и двойной запрет сбылся: ни петь, ни играть на рояле он не стал, но, из Андрюши став Андреем, сам, самоучкой, саморучно и самоушно, научился играть сначала на гармонике, потом на балалайке, потом на мандолине, потом на гитаре, подбирая по слуху — всё, и не только сам научился, ещё и Асю научил на балалайке, и с большим успехом, чем мать на рояле: играла громко и верно.
(По М.И. Цветаевой*)
Объем слов от 180 до 220