(1) Был у нас в деревне безродный крепостной мальчик Панька.
(2) Рос он при господском дворе, ходил в том, что ему давали, а ел на застольщине вместе с коровницею и с ее детьми.
(3) Должность у него была такая, чтобы «всем помогать»; это значило, что все должностные люди в усадьбе имели право заставлять Паньку делать за них всякую работу, и он, бывало, беспрестанно работает.
(4) Как сейчас его помню: бывало, зимою, — у нас зимы бывают лютые, — когда мы встанем и подбежим к окнам, Панька уже везет на себе, изогнувшись, большие салазки с вязанками сена, соломы и с плетушками колоса и другого мелкого корма для скотины и птиц.
(5) Мы встаем, а он уже наработался, и редко увидишь его, что он присядет в скотной избе и ест краюшку хлебца, а запивает водою из деревянного ковшика.
(6) Спросишь его, бывало:
(7) — Что ты, Паня, один сухой хлеб жуешь?
(8) А он шутя отвечает:
(9) — Как так «с ухой»?
(10) — он, гляди-ко, с чистой водицею.
(11) — А ты бы еще чего-нибудь попросил: капустки, огурца или картошечки!
(12) А Паня головой мотнет и отвечает:
(13) — Ну, вот еще чего!..
(14) Я и так наелся, — слава те Господи!
(15) Подпояшется и опять на двор идет таскать то одно, то другое.
(16) Работа у него никогда не переводилась, потому что все его заставляли помогать себе.
(17) Он и конюшни, и хлева чистил, и скоту корм задавал, и овец на водопой гонял, а вечером, бывало, еще себе и другим лапти плетет, и ложился он, бывало, позже всех, а вставал раньше всех до света и одет был всегда очень плохо и скаредно.
(18) И его, бывало, никто и не жалеет, а все говорят:
(19) — Ему ведь ничего, — он дурачок.
(20) — А чем же он дурачок?
(21) — Да всем…
(22) — А например?
(23) — Да что за пример!
(24) — вон коровница-то все огурцы и картошки своим детям отдает, а он, хоть бы что ему…
(25) И не просит у них, и на них не жалуется.
(26) Дурак!
(27) Мы, дети, не могли хорошо в этом разобраться, и хоть глупостей от Паньки не слыхали, и даже видели от него ласку, потому что он делал нам игрушечные мельницы и туезочки из бересты, — однако и мы, как все в доме, одинаково говорили, что Панька дурачок, и никто против этого не спорил, а скоро вышел такой случай, что об этом уже и нельзя стало спорить.
(28) Был у нас нанят строгий-престрогий управитель, и любил он за всякую вину человека наказывать.
(29) Едет, бывало, на беговых дрожках и по всем сторонам смотрит: нет ли где какой неисправности?
(30) И если заметит что-нибудь в беспорядке — сейчас же остановится, подзовет виноватого и приказывает:
(31) — Ступай сейчас в контору и скажи моим именем старосте, чтобы дали тебе двадцать пять розог; а если слукавишь — я тебе вечером при себе велю вдвое дать.
(32) Прощенья у него уж и не смели просить, потому что он этого терпеть не мог и еще прибавлял наказание.
(33) Вот раз.
(34) Летом, едет этот управляющий и видит, что в молодых хлебах жеребята ходят и не столько зелени рвут, сколько ее топчут и копытами с корнями выколупывают…
(35) Управитель и расшумелся.
(36) А жеребят в этот год был приставлен стеречь мальчик Петруша, — сын той самой Арины-коровницы, которая Паньке картошек жалела, а все своим детям отдавала.
(37) Петруша этот имел в ту пору лет двенадцать и был телом много помельче Паньки и понежнее, за это его и дразнили «творожничком» — словом, он был мальчик у матери избалованный и на работу слабый, а на расправу жидкий.
(38) Выгнал он жеребят рано утром «на росу», и стало его знобить, а он сел да укрылся свиткою, и как согрелся, то на него нашел сон — он и заснул, а жеребятки в это время в хлеб и взошли.
(39) Управитель, как увидал это, так сейчас стегнул Петю и говорит:
(40) — Пусть Панька пока и за своим, и за твоим делом посмотрит, а ты сейчас иди в разрядную контору и скажи выборному, чтобы он тебе двадцать розог дал; а если это до моего возвращенья домой не исполнишь, то я при себе тогда тебе вдвое дам.
(41) Сказал это и уехал.
(42) А Петруша так и залился слезами.
(43) Весь трясется, потому что никогда его еще розгами не наказывали, и говорит он Паньке:
(44) — Брат милый, Панюшка, очень страшно мне…
(45) Скажи, как мне быть?
(46) А Панька его по головке погладил и говорит:
(47) — И мне тоже страшно было…
(48) Что с этим делать-то…
(49) Христа били…
(50) А Петруша еще горче плачет и говорит:
(51) — Боюсь я идти и боюсь не идти…
(52) Лучше я в воду кинуся.
(53) А Панька его уговаривал-уговаривал, а потом сказал:
(54) — Ну, постой же ты: оставайся здесь и смотри за моим и за своим делом, а я скорей сбегаю, за тебя постараюся, — авось тебя Бог помилует.
(55) Видишь, ты трус какой.
(56) Петруша спрашивает:
(57) — А как же ты, Панюшка, постараешься?
(58) — Да уж я штуку выдумал — постараюся!
(59) И побежал Панька через поле к усадьбе резвенько, а через час назад идет, улыбается.
(60) — Не робей, — говорит, — Петька, все сделано; и не ходи никуда — с тебя наказанье избавлено.
(61) Петька думает:
«Все равно: надо верить ему», — и не пошел; а вечером управляющий спрашивает у выборного в разрядной избе:
(62) — Что, пастушонок утром приходил сечься?
(63) — Как же, — говорит, — приходил, ваша милость.
(64) — Взбрызнули его?
(65) — Да, — говорит, — взбрызнули.
(66) — И хорошо?
(67) — Хорошо, постаралися.
(68) Дело и успокоилось, а потом узнали, что высекли-то пастушонка, да не того, которого было назначено, не Петра, а Паньку, и пошло это по усадьбе и по деревне, и все над Панькой смеялись, а Петю уже не стали сечь.
(69) Что же, — говорили, — уже если дурак его выручил, нехорошо двух за одну вину разом наказывать.
(70) Ну, не дурак ли, взаправду, наш Панька был?
(71) И так он все и дальше жил.