Был у нас в деревне безродный крепостной мальчик Панька

(1)Был у нас в деревне безродный крепостной мальчик Панька. (2)Рос он при господском дворе, ходил в том, что ему давали, а ел на застольщине вместе с коровницею и с её детьми. (3)Должность у него была такая, чтобы «всем помогать»; это значило, что все должностные люди в усадьбе имели право заставлять Паньку делать за них всякую работу, и он, бывало, беспрестанно работает. (4)Как сейчас его помню: бывало, зимою, — у нас зимы бывают лютые, — когда мы встанем и подбежим к окнам, Панька уже везёт на себе, изогнувшись, большие салазки с вязанками сена, соломы и с плетушками колоса и другого мелкого корма для скотины и птиц. (5)Мы встаем, а он уже наработался, и редко увидишь его, что он присядет в скотной избе и ест краюшку хлебца, а запивает водою из деревянного ковшика.
(6)Спросишь его, бывало:
(7)— Что ты, Паня, один сухой хлеб жуёшь?
(8)А он шутя отвечает:
(9)— Как так «с ухой»? (10)Он, гляди-ко, с чистой водицею.
(11)— А ты бы ещё чего-нибудь попросил: капустки, огурца или картошечки!
(12)А Паня головой мотнет и отвечает:
(13)— Ну, вот ещё чего!.. (14)Я и так наелся, — слава те Господи!
(15)Подпояшется и опять на двор идёт таскать то одно, то другое. (16)Работа у него никогда не переводилась, потому что все его заставляли помогать себе. (17)Он и конюшни, и хлева чистил, и скоту корм задавал, и овец на водопой гонял, а вечером, бывало, ещё себе и другим лапти плетёт, и ложился он, бывало, позже всех, а вставал раньше всех до света и одет был всегда очень плохо и скаредно. (18)И его, бывало, никто и не жалеет, а все говорят:
(19)— Ему ведь ничего, — он дурачок.
(20)— А чем же он дурачок?
(21)— Да всем…
(22)— А например?
(23)— Да что за пример! (24)Вон коровница-то все огурцы и картошки своим детям отдаёт, а он, хоть бы что ему… (25)И не просит у них, и на них не жалуется. (26)Дурак!
(27)Мы, дети, не могли хорошо в этом разобраться, и хоть глупостей от Паньки не слыхали, и даже видели от него ласку, потому что он делал нам игрушечные мельницы и туезочки из бересты, — однако и мы, как все в доме, одинаково говорили, что Панька дурачок, и никто против этого не спорил, а скоро вышел такой случай, что об этом уже и нельзя стало спорить.
(28)Был у нас нанят строгий-престрогий управитель, и любил он за всякую вину человека наказывать. (29)Едет, бывало, на беговых дрожках и по всем сторонам смотрит: нет ли где какой неисправности? (30)И если заметит что-нибудь в беспорядке — сейчас же остановится, подзовет виноватого и приказывает:
(31)— Ступай сейчас в контору и скажи моим именем старосте, чтобы дали тебе двадцать пять розог; а если слукавишь — я тебе вечером при себе велю вдвое дать.
(32)Прощенья у него уж и не смели просить, потому что он этого терпеть не мог и еще прибавлял наказание.
(33)Вот раз. (34)Летом, едет этот управляющий и видит, что в молодых хлебах жеребята ходят и не столько зелени рвут, сколько её топчут и копытами с корнями выколупывают…
(35)Управитель и расшумелся.
(36)А жеребят в этот год был приставлен стеречь мальчик Петруша, — сын той самой Арины-коровницы, которая Паньке картошек жалела, а все своим детям отдавала. (37)Петруша этот имел в ту пору лет двенадцать и был телом много помельче Паньки и понежнее, за это его и дразнили «творожничком» — словом, он был мальчик у матери избалованный и на работу слабый, а на расправу жидкий. (38)Выгнал он жеребят рано утром «на росу», и стало его знобить, а он сел да укрылся свиткою, и как согрелся, то на него нашел сон — он и заснул, а жеребятки в это время в хлеб и взошли.
(39)Управитель, как увидал это, так сейчас стегнул Петю и говорит:
(40)— Пусть Панька пока и за своим, и за твоим делом посмотрит, а ты сейчас иди в разрядную контору и скажи выборному, чтобы он тебе двадцать розог дал; а если это до моего возвращенья домой не исполнишь, то я при себе тогда тебе вдвое дам. (41)Сказал это и уехал.
(42)А Петруша так и залился слезами. (43)Весь трясётся, потому что никогда его еще розгами не наказывали, и говорит он Паньке:
(44)— Брат милый, Панюшка, очень страшно мне… (45)Скажи, как мне быть?
(46)А Панька его по головке погладил и говорит:
(47)— И мне тоже страшно было… (48)Что с этим делать-то… (49)Христа били…
(50)А Петруша ещё горче плачет и говорит:
(51)— Боюсь я идти и боюсь не идти… (52)Лучше я в воду кинуся. (53)А Панька его уговаривал-уговаривал, а потом сказал:
(54)— Ну, постой же ты: оставайся здесь и смотри за моим и за своим делом, а я скорей сбегаю, за тебя постараюся, — авось тебя Бог помилует. (55)Видишь, ты трус какой.
(56)Петруша спрашивает:
(57)— А как же ты, Панюшка, постараешься?
(58)— Да уж я штуку выдумал — постараюся! (59)И побежал Панька через поле к усадьбе резвенько, а через час назад идёт, улыбается.
(60)— Не робей, — говорит, — Петька, всё сделано; и не ходи никуда — с тебя наказанье избавлено.
(61)Петька думает: «Всё равно: надо верить ему», — и не пошёл; а вечером управляющий спрашивает у выборного в разрядной избе:
(62)— Что, пастушонок утром приходил сечься?
(63)— Как же, — говорит, — приходил, ваша милость.
(64)— Взбрызнули его?
(65)— Да, — говорит, — взбрызнули.
(66)— И хорошо?
(67)— Хорошо, постаралися.
(68)Дело и успокоилось, а потом узнали, что высекли-то пастушонка, да не того, которого было назначено, не Петра, а Паньку, и пошло это по усадьбе и по деревне, и все над Панькой смеялись, а Петю уже не стали сечь.
(69)Что же, — говорили, — уже если дурак его выручил, нехорошо двух за одну вину разом наказывать.
(70)Ну, не дурак ли, взаправду, наш Панька был?
(71)И так он всё и дальше жил.
(По Н. Лескову)