(1) Я шел из Владивостока в порт Ванино.
(2) Рейс был последний в сезоне.
(3) Шансов успеть до ледостава почти не оставалось.
(4) Из Ванина сообщали, что у них на рейде раз-другой уже появлялись льдины.
(5) Я не¬доумевал: зачем послали так поздно?
(6) Однако на¬деялся, что зима припозднится и удастся проско¬чить или еще как-то повезет.
(7) Тихая и теплая погода в Японском море давала основания для таких на¬дежд.
(8) На борту у меня был «особый груз» — осужденные священнослужители, высшие иерархи духовенства: епископы, экзархи, настоятели монастырей.
(9) Надо сказать, однажды мне уже приходилось переправ¬лять подобный «груз» — страшно вспомнить...
(10) В этот раз — совсем другое дело.
(11) Ни тебе голодовок, ни поножовщины, ни шума, ни крика.
(12) Охранники му¬чились от скуки.
(13) Они даже гулять попов стали выпу¬скать на палубу, не боясь, что кто-нибудь из осуж-денных бросится за борт.
(14) Ведь самоубийство у веру¬ющего — самый тяжкий грех.
(15) На прогулках святые отцы чинно ходили по кругу, худые, прямые, в чер¬ных длинных одеждах, ходили и молчали или пере¬говаривались полушепотом.
(16) Странно, но, кажется, никто из них даже морской болезнью не страдал, в отличие от охранников, всех этих мордастых уваль¬ней, которые, чуть только поднимется небольшая зыбь, то и дело высовывали рожи за борт...
(17) И был среди монахов мальчик Алеша.
(18) Послуш¬ник, лет двенадцати от роду.
(19) Когда в носовом трюме устраивалось моленье, часто можно было слышать его голос.
(20) Алеша пел чистейшим альтом, пел звонко, сильно, и грубая железная обшивка отзывалась ему.
(21) С Алешей делила долю собака Пушок.
(22) Рыжеватый такой песик.
(23) Собака была ученая, понимала все, что Алеша говорил.
(24) Скажет мальчик, бывало: «Пушок, стой!» — и пес стоит на задних лапах, замерев как столбик, прикажет: «Ползти!» — и пес ползет, высу¬нув от усердия язык, вызывая у попов смиренные улыбки, а охрану приводя в восторг, хлопнет в ладо¬ши: «Голос!» — и верный друг лает заливисто и с готовностью: «Аф!
(25) Аф!».
(26) Все заключенные любили Алешу и его кобелька; полюбили вскоре и мои мат¬росы; даже охрана улыбалась при виде этой парочки.
(27) Пушок понимал не только слова хозяина, он мог читать даже его мысли: стоило Алеше посмотреть в преданные глаза, и пес уже бежал выполнять то, о чем мальчик подумал.
(28) Наш комиссар Яков Наумыч Бень, в прошлом циркач, восхищался Пушком: уникальная собака, цокал языком, с удивительными способностями, ей цены нет.
(29) Пытался прикармливать пса, но тот поче¬му-то к нему не шел и корма не брал.
(30) Однажды на прогулке старпом подарил Алеше свой старый сви¬тер.
(31) С каждым днем заметно холодало.
(32) Курс был норд-норд-ост.
(33) Мальчик зяб в своих вытертых ряске и скуфейке...
(34) Алеша только посмотрел Пушку в гла¬за,— и пес, подойдя к старпому, лизнул его в руку.
(35) Старик так растрогался...
(36) Возвращаясь к хозяину, пес ни с того ни с сего облаял Якова Наумыча, спешащего куда-то.
(37) Чуть было не укусил.
(38) Мне непонятно было такое поведение собаки.
(39) Од¬нако на другой день все стало ясно.
(40) Я зашел к комис¬сару,— вошел в каюту неожиданно, кажется, без сту¬ка,— и увидел в его руках массивный серебряный крест.
(41) Яков им любовался...
(42) Крест был прикреплен колечком к жетону.
(43) Короной увенчан жетон, на нем — зеленое поле, а на поле — ветвистой рогатый серебряный олень, пронзенный серебряной стрелой.
(44) Яков перехватил мой взгляд. «А наш-то послушник, оказывается,— князь!» — сказал он как ни в чем не бывало и кивнул на крест с гербом...
(45) Вот так мы и шли, батюшка, пятеро суток.
(46) И вот на шестой день плавания Яков спросил координаты.
(47) Я сказал.
(48) Он озадаченно пробурчал что-то и спустился в носовой трюм.
(49) Вскоре вернулся с Пушком под мышкой.
(50) Пушок скулил.
(51) Алеша, слыш¬но было, плакал.
(52) Кто-то из монахов утешал его.
(53) Комиссар запер пса в своей каюте, и я расслышал, как он спросил о координатах штурмана и резко одернул старпома, попытавшегося было его усове¬стить: «Не твое дело!».
(54) После чего послонялся какое-то время по палубе, нервно пожимая кулаки, потом опять сходил в свою каюту и вернулся с черным пакетом в сургучных печатях.
(55) Вновь спросил у меня координаты.
(56) Я сказал: такие-то.
(57) Тогда он торжест¬венно вручил мне пакет.
(58) Я сломал печати.
(59) В пакете был приказ.
(60) Ты слышишь, батюшка,— мне приказыва¬л о с ь: остановить машину, открыть кингстоны и затопить пароход вместе с «грузом».
(61) Команду и охра¬ну снимет встречный эсминец.
(62) Я опешил.
(63) И с мину¬ту ничего не мог сказать.
(64) Может, ошибка?..
(65) Но тут подошел радист и передал радиограмму с эсминца: «Беспощадный боец революции Лев Троцкий» — корабль уже входил в наш квадрат.
(66) Что я мог поделать — приказ есть приказ!
(67) Помня о морском долге и долге капитана, я спустился в каюту, умылся, переоделся во все чистое, облачился в парадный китель, как требует того морская тради¬ция.
(68) Внутри у меня было — как на покинутой пло¬щади...
(69) Долго не выходил из каюты, находя себе всякие мелкие заботы, и все время чувствовал, как из зеркала на меня смотрело бескровное, чужое лицо.
(70) Когда поднялся на мостик, прямо по курсу уви¬дел дымы эсминца.
(71) Собрал команду и объявил при¬каз.
(72) Повел взглядом: кто?..
(73) Моряки молчали, поту¬пив глаза, а Бень неловко разводил руками.
(74) Во мне что-то натянулось: все, все они могут отказаться, все — кроме меня!..
(75) — В таком случае я — сам!..
(76) Спустился в машинное отделение — машина уже стояла, и лишь слышно было, как она остывает, потре¬скивая,— и, со звоном в затылке, отдраил заглушки.
(77) Под ноги хлынула зеленая, по-зимнему густая вода, промочила ботинки,— холода я не почувствовал.
(78) Поднявшись на палубу — железо прогибалось,— увидел растерянного комиссара, тот бегал, загляды¬вал под снасти и звал:
— Пушок!
(79) Пушок!
(80) В ответ — ни звука.
(81) Из машинного отделения был слышен гул бурлящей воды.
(82) Я торжественно шел по палубе, весь в белом, и видел себя самого со стороны, и остро, как бывает во сне, осознавал смертную важ¬ность момента.
(83) Был доволен тем, как держался, ка¬зался себе суровым и хладнокровным.
(84) Увы, не о людях, запертых в трюмах, думал, а старался думать о том, как выгляжу в этот роковой миг.
(85) И сознание, что поступаю по-мужски, как в романах — выпол¬няю ужасный приказ, но вместе с тем щепетильно и тщательно соблюдаю долг капитана и моряка,— на¬полняло сердце священным трепетом и гордостью.
(86) А еще в голове тяжело перекатывалось, что событие это — воспоминание на всю жизнь, и немного жалел, что на судне нет фотографического аппарата...
(87) О-о-о, батюшка!
(88) Из трюмов понеслось:
— Вода!
(89) Спасите!
(90) Тонем!
(91) И тут мощный бас перекрыл крики и плач.
(92) Он призвал монахов к покаянию.
(93) А потом воззвал:
— В последний этот смертный час сплотимся, братия, в молитве.
(94) Не склоним главы пред антихри¬стом и его слугами.
(95) Примем смерть как искупление и помолимся за наших мучителей, ибо слепы они и глухи.
(96) Свя-тый Бо-о-оже, Свя-тый Кре-е-епкий, Свя-тый Бес-с-мерт-ный, поми-и-илуй нас!
(97) — за¬пел он торжественно и громко.
(98) За ним подхватил еще один, потом другой, тре¬тий, и вот уже трюмы загудели у меня под ногами песнопений.
(99) Тюрьма превратилась в храм.
(100) Сли¬ваюсь, голоса звучали так мощно и так слаженно, что аж дрожала, вибрировала палуба.
(101) Всю страсть и лю¬бовь к жизни, всю веру в Высшую Справедливость вложили монахи в последний свой псалом.
(102) Они мо¬лились и за нас, безбожников, в железном своем храме.
(103) А я попирал этот храм ногами...
(104) В баркас спускался последним.
(105) Наверное, сотня крыс прыгнула вместе со мной.
(106) Ни старпом, ни матрос, стоящие на краю баркаса, не подали мне руки.
(107) А какие глаза были у моряков!..
(108) И только Яков Наумыч рыскал своими черными маслинами по палубе, звал собаку:
— Пушок!
(109) Пушок!
(110) Черт бы тебя взял!..
(111) Не отзывался пес.
(112) А пароход между тем погру¬жался.
(113) Уже осела корма и почти затихли в кормовом трюме голоса.
(114) Когда с парохода на баркас прыгнула последняя крыса — она попала прямо на меня, на белый мой китель,— я дал знак отваливать.
(115) Громко сказал: «Простите нас!» — и отдал честь.
(116) И опять нравился самому себе в ту минуту...
(117) — Подождите, — закричал комиссар.— Еще чуть-чуть.
(118) Сейчас он прибежит.
(119) Ах, ну и глупый же пес!..
(120) Подождали.
(121) Пес не шел.
(122) Пароход опускался.
(123) Уже прямо на глазах.
(124) И слабели, смолкали, один за дру¬гим, голоса монахов, и только в носовом трюме звенел, заливался голос Алеши.
(125) Тонкий, пронзи¬тельный, он звучал звонко и чисто, серебряным ко¬локольчиком — он звенит и сейчас в моих ушах!
(126) — О мне не рыдайте, плача, бо ничтоже начинах достойное...
(127) А монахи вторили ему нестройным хором:
— Душе моя, душе моя, восстань!..
(128) Но все слабее вторили и слабее.
(129) А пароход оседал в воду и оседал...
(130) Ждать дольше было уже опасно.
(131) Мы отвалили.
(132) И вот тогда-то на накренившейся палубе и по¬явился пес.
(133) Он постоял, посмотрел на нас, потом устало подошел к люку, где все еще звучал голос его Алеши; скорбно, с подвизгом, взлаял и лег на железо.
(134) Пароход погрузился, и в мире словно лопнула струна...
(135) Все завороженно смотрели на огромную бурлящую воронку, кто-то из матросов громко икал, а старпом еле слышно бормотал: «Со святыми упо¬кой, Христе, души раб Твоих, иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...» — а я тайком оттирал, оттирал с белоснежного рукава жидкий крысиный помет и никак не мог его отте¬реть...
(136) Вот вода сомкнулась.
(137) Ушли в пучину тысяча три брата, послушник Алеша и верный Пушок.
(138) Две мили с четвертью до дна в том месте, батюшка.
* * *
— Какое, вы...
(139) Какое вы чудовище!
(140) — прошептал священник, отшатнулся и сдернул с моей головы расшитую шелком епитрахиль.
(141) На груди у него заколыхался серебряный крест.
(142) Он прикреплен колечком к жетону.
(143) А на жетоне — княжеская корона, зеленое поле и на поле — олень, пронзенный серебряной стрелой.
(144) — Откуда у вас крест, батюшка?
(145) Ничего не говорит он в ответ, закрыл крест ла¬донью...
(146) — Где вы его взяли?
(147) Закрыл крест ладонью и ловит, ловит ртом воз¬дух...
(148) Воздух остро пахнет ладаном и топленым воском.