(1)Я шёл из Владивостока в порт Ванино. (2)Рейс был последний в сезоне. (3)Шансов успеть до ледостава почти не оставалось. (4)Из Ванина сообщали, что у них на рейде раз-другой уже появлялись льдины. (5)Я недоумевал: зачем послали так поздно? (6)Однако надеялся, что зима припозднится и удастся проскочить или ещё как-то повезет. (7)Тихая и теплая погода в Японском море давала основания для таких надежд.
(8)На борту у меня был «особый груз» — осужденные священнослужители, высшие иерархи духовенства: епископы, экзархи, настоятели монастырей. (9)Надо сказать, однажды мне уже приходилось переправлять подобный «груз» — страшно вспомнить... (10)В этот раз — совсем другое дело. (11)Ни тебе голодовок, ни поножовщины, ни шума, ни крика. (12)Охранники мучились от скуки. (13)Они даже гулять попов стали выпускать на палубу, не боясь, что кто-нибудь из осуждённых бросится за борт. (14)Ведь самоубийство у верующего — самый тяжкий грех. (15)На прогулках святые отцы чинно ходили по кругу, худые, прямые, в чёрных длинных одеждах, ходили и молчали или переговаривались полушепотом. (16)Странно, но, кажется, никто из них даже морской болезнью не страдал, в отличие от охранников, всех этих мордастых увальней, которые, чуть только поднимется небольшая зыбь, то и дело высовывали рожи за борт...
(17)И был среди монахов мальчик Алеша. (18)Послушник, лет двенадцати от роду. (19)Когда в носовом трюме устраивалось моленье, часто можно было слышать его голос. (20)Алеша пел чистейшим альтом, пел звонко, сильно, и грубая железная обшивка отзывалась ему. (21)С Алешей делила долю собака Пушок. (22)Рыжеватый такой песик. (23)Собака была ученая, понимала все, что Алеша говорил. (24)Скажет мальчик, бывало: «Пушок, стой!» — и пес стоит на задних лапах, замерев как столбик, прикажет: «Ползти!» — и пес ползет, высунув от усердия язык, вызывая у попов смиренные улыбки, а охрану приводя в восторг, хлопнет в ладоши: «Голос!» — и верный друг лает заливисто и с готовностью: «Аф! (25)Аф!». (26)Все заключенные любили Алешу и его кобелька; полюбили вскоре и мои матросы; даже охрана улыбалась при виде этой парочки. (27)Пушок понимал не только слова хозяина, он мог читать даже его мысли: стоило Алеше посмотреть в преданные глаза, и пес уже бежал выполнять то, о чём мальчик подумал.
(28)Наш комиссар Яков Наумыч Бень, в прошлом циркач, восхищался Пушком: уникальная собака, цокал языком, с удивительными способностями, ей цены нет. (29)Пытался прикармливать пса, но тот почему-то к нему не шёл и корма не брал. (30)Однажды на прогулке старпом подарил Алеше свой старый свитер. (31)С каждым днем заметно холодало. (32)Курс был норд-норд-ост. (33)Мальчик зяб в своих вытертых ряске и скуфейке... (34)Алеша только посмотрел Пушку в глаза, — и пес, подойдя к старпому, лизнул его в руку. (35)Старик так растрогался... (36)Возвращаясь к хозяину, пес ни с того ни с сего облаял Якова Наумыча, спешащего куда-то. (37)Чуть было не укусил.
(38)Мне непонятно было такое поведение собаки. (39)Однако на другой день все стало ясно. (40)Я зашел к комиссару,— вошел в каюту неожиданно, кажется, без стука,— и увидел в его руках массивный серебряный крест. (41)Яков им любовался... (42)Крест был прикреплен колечком к жетону. (43)Короной увенчан жетон, на нём — зелёное поле, а на поле — ветвистой рогатый серебряный олень, пронзенный серебряной стрелой. (44)Яков перехватил мой взгляд. (45)«А наш-то послушник, оказывается,— князь!» — сказал он как ни в чем не бывало и кивнул на крест с гербом...
(46)Вот так мы и шли, батюшка, пятеро суток.
(47)И вот на шестой день плавания Яков спросил координаты. (48)Я сказал. (49)Он озадаченно пробурчал что-то и спустился в носовой трюм. (50)Вскоре вернулся с Пушком под мышкой. (51)Пушок скулил. (52)Алеша, слышно было, плакал. (53)Кто-то из монахов утешал его. (54)Комиссар запер пса в своей каюте, и я расслышал, как он спросил о координатах штурмана и резко одернул старпома, попытавшегося было его усовестить: «Не твоё дело!». (55)После чего послонялся какое-то время по палубе, нервно пожимая кулаки, потом опять сходил в свою каюту и вернулся с черным пакетом в сургучных печатях. (56)Вновь спросил у меня координаты. (57)Я сказал: такие-то. (58)Тогда он торжественно вручил мне пакет. (59)Я сломал печати. (60)В пакете был приказ.
(61)Ты слышишь, батюшка,— мне приказывалось: остановить машину, открыть кингстоны и затопить пароход вместе с «грузом». (62)Команду и охрану снимет встречный эсминец. (63)Я опешил. (64)И с минуту ничего не мог сказать. (65)Может, ошибка?.. (66)Но тут подошел радист и передал радиограмму с эсминца: «Беспощадный боец революции Лев Троцкий» — корабль уже входил в наш квадрат.
(67)Что я мог поделать — приказ есть приказ! (68)Помня о морском долге и долге капитана, я спустился в каюту, умылся, переоделся во все чистое, облачился в парадный китель, как требует того морская традиция. (69)Внутри у меня было — как на покинутой площади... (70)Долго не выходил из каюты, находя себе всякие мелкие заботы, и все время чувствовал, как из зеркала на меня смотрело бескровное, чужое лицо. (71)Когда поднялся на мостик, прямо по курсу увидел дымы эсминца. (72)Собрал команду и объявил приказ. (73)Повел взглядом: кто?.. (74)Моряки молчали, потупив глаза, а Бень неловко разводил руками. (75)Во мне что-то натянулось: все, все они могут отказаться, все — кроме меня!..
(76)— В таком случае я — сам!..
(77)Спустился в машинное отделение — машина уже стояла, и лишь слышно было, как она остывает, потрескивая, — и, со звоном в затылке, отдраил заглушки. (78)Под ноги хлынула зеленая, по-зимнему густая вода, промочила ботинки,— холода я не почувствовал.
(79)Поднявшись на палубу — железо прогибалось, — увидел растерянного комиссара, тот бегал, заглядывал под снасти и звал:
— Пушок! (80)Пушок!
(81)В ответ — ни звука. (82)Из машинного отделения был слышен гул бурлящей воды. (83)Я торжественно шел по палубе, весь в белом, и видел себя самого со стороны, и остро, как бывает во сне, осознавал смертную важность момента. (84)Был доволен тем, как держался, казался себе суровым и хладнокровным. (85)Увы, не о людях, запертых в трюмах, думал, а старался думать о том, как выгляжу в этот роковой миг. (86)И сознание, что поступаю по-мужски, как в романах — выполняю ужасный приказ, но вместе с тем щепетильно и тщательно соблюдаю долг капитана и моряка, — наполняло сердце священным трепетом и гордостью. (87)А ещё в голове тяжело перекатывалось, что событие это — воспоминание на всю жизнь, и немного жалел, что на судне нет фотографического аппарата... (88)О-о-о, батюшка!
(89)Из трюмов понеслось:
— Вода! (90)Спасите! (91)Тонем!
(92)И тут мощный бас перекрыл крики и плач. (93)Он призвал монахов к покаянию. (94)А потом воззвал: — В последний этот смертный час сплотимся, братия, в молитве. (95)Не склоним главы пред антихристом и его слугами. (96)Примем смерть как искупление и помолимся за наших мучителей, ибо слепы они и глухи. (97)Свя-тый Бо-о-оже, Свя-тый Кре-е-епкий, Свя-тый Бес-с-мерт-ный, поми-и-илуй нас! — запел он торжественно и громко.
(98)За ним подхватил ещё один, потом другой, третий, и вот уже трюмы загудели у меня под ногами песнопений. (99)Тюрьма превратилась в храм. (100)Сливаюсь, голоса звучали так мощно и так слаженно, что аж дрожала, вибрировала палуба. (101)Всю страсть и любовь к жизни, всю веру в Высшую Справедливость вложили монахи в последний свой псалом. (102)Они молились и за нас, безбожников, в железном своем храме. (103)А я попирал этот храм ногами...
(104)В баркас спускался последним. (105)Наверное, сотня крыс прыгнула вместе со мной. (106)Ни старпом, ни матрос, стоящие на краю баркаса, не подали мне руки. (107)А какие глаза были у моряков!.. (108)И только Яков Наумыч рыскал своими черными маслинами по палубе, звал собаку:
— Пушок! (109)Пушок! (110)Черт бы тебя взял!..
(111)Не отзывался пес. (112)А пароход между тем погружался. (113)Уже осела корма и почти затихли в кормовом трюме голоса. (114)Когда с парохода на баркас прыгнула последняя крыса — она попала прямо на меня, на белый мой китель, — я дал знак отваливать. (115)Громко сказал: «Простите нас!» — и отдал честь. (116)И опять нравился самому себе в ту минуту...
(117)— Подождите, — закричал комиссар. (118)— Ещё чуть-чуть. (119)Сейчас он прибежит. (120)Ах, ну и глупый же пёс!..
(121)Подождали. (122)Пёс не шёл. (123)Пароход опускался. (124)Уже прямо на глазах. (125)И слабели, смолкали, один за другим, голоса монахов, и только в носовом трюме звенел, заливался голос Алеши. (126)Тонкий, пронзительный, он звучал звонко и чисто, серебряным колокольчиком — он звенит и сейчас в моих ушах!
(127)— О мне не рыдайте, плача, бо ничтоже начинах достойное...
(128)А монахи вторили ему нестройным хором:
— Душе моя, душе моя, восстань!..
(129)Но все слабее вторили и слабее. (130)А пароход оседал в воду и оседал... (131)Ждать дольше было уже опасно. (132)Мы отвалили.
(133)И вот тогда-то на накренившейся палубе и появился пёс. (134)Он постоял, посмотрел на нас, потом устало подошел к люку, где всё ещё звучал голос его Алеши; скорбно, с подвизгом, взлаял и лег на железо.
(135)Пароход погрузился, и в мире словно лопнула струна... (136)Все завороженно смотрели на огромную бурлящую воронку, кто-то из матросов громко икал, а старпом еле слышно бормотал: «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...» — а я тайком оттирал, оттирал с белоснежного рукава жидкий крысиный помет и никак не мог его оттереть... (137)Вот вода сомкнулась.
(138)Ушли в пучину тысяча три брата, послушник Алеша и верный Пушок. (139)Две мили с четвертью до дна в том месте, батюшка.
(140)— Какое, вы... (141)Какое вы чудовище! — прошептал священник, отшатнулся и сдернул с моей головы расшитую шелком епитрахиль.
(142)На груди у него заколыхался серебряный крест. (143)Он прикреплен колечком к жетону. (144)А на жетоне — княжеская корона, зелёное поле и на поле — олень, пронзенный серебряной стрелой.
(145)— Откуда у вас крест, батюшка?
(146)Ничего не говорит он в ответ, закрыл крест ладонью...
(147)— Где вы его взяли?
(148)Закрыл крест ладонью и ловит, ловит ртом воздух... (149)Воздух остро пахнет ладаном и топлёным воском.
(В. И. Дёгтев)