В тексте Вячеслава Дёгтева поднимается проблема нравственного выбора человека, оказавшегося перед необходимостью исполнять бесчеловечный приказ. Капитан совершает страшное злодейство, топя пароход с беззащитными людьми, но при этом мучительно осознаёт свою вину. Однако автор показывает, что настоящая трагедия заключается не только в самом преступлении, но и в том, как герой пытается оправдать себя перед собственной совестью.
Позиция автора, как мне кажется, заключается в том, что формальное следование долгу и самолюбование при совершении чудовищного поступка лишают человека права называться нравственным существом. Подлинная человечность требует сострадания и способности противиться злу, даже если это кажется невозможным.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из текста. Автор описывает состояние капитана после получения приказа о затоплении: "сознание, что поступаю по-мужски, как в романах — выполняю ужасный приказ, но вместе с тем щепетильно и тщательно соблюдаю долг капитана и моряка, — наполняло сердце священным трепетом и гордостью". Этот пример-иллюстрация поражает своей чудовищной отстранённостью. Герой думает не о сотнях живых людей, которые сейчас погибнут, а о том, как он выглядит в этот роковой миг. Он наслаждается собственной ролью трагического героя, словно со стороны наблюдает за своей "роковой" судьбой. Пояснение здесь очевидно: капитан подменяет истинный нравственный долг — долг перед совестью и милосердием — театральным исполнением приказа.
Второй пример-иллюстрация рисует совершенно иную модель поведения — поведение собаки Пушка. Когда пароход уже гибнет, комиссар зовёт пса, но тот не идёт: "Пёс не шёл... он постоял, посмотрел на нас, потом устало подошёл к люку, где всё ещё звучал голос его Алёши; скорбно, с подвизгом, взлаял и лёг на железо". Пушок, в отличие от капитана, не рассуждает о долге и внешнем виде. Он чувствует сердцем. Собака остаётся с хозяином, потому что не может его предать. Это бессознательное, но абсолютное проявление верности и любви, которое ставит животное в нравственном отношении выше человека, способного на самолюбование в момент гибели других.
Смысловая связь между этими примерами — противопоставление. В первом примере мы видим капитана, который, формально исполняя долг, предаёт самое главное — человечность. Во втором примере мы видим пса, который, не имея никакого "долга", остаётся верным до конца. Именно через это противопоставление автор ярко показывает, что истинная нравственность не нуждается в громких словах, а проявляется в поступках, идущих от сердца, а не от бумажного приказа.
Я согласен с позицией автора. Действительно, человек, совершающий зло, часто пытается найти себе оправдание в формальных правилах или в красивых представлениях о собственном героизме. Однако это лишь самообман. Настоящая сила духа — в умении сказать "нет" бесчеловечному приказу, даже если это грозит гибелью. Примером тому может служить подвиг врачей блокадного Ленинграда, которые, несмотря на голод и бомбёжки, оставались в операционных до последнего, спасая жизни раненых, и не кичились своим героизмом, а просто делали то, что велит душа. Их поступок лишён позы, в отличие от поступка капитана.
Итак, текст Дёгтева заставляет задуматься о том, что страшнее самого злодеяния — его моральное оправдание. Человек, убивающий ради "долга" и при этом любующийся собой, теряет не только других, но и собственную душу. Истинный долг — это всегда голос совести, а не приказ, и мера человека определяется тем, готов ли он пойти против приказа, чтобы сохранить в себе человеческое.
(8)На борту у меня был «особый груз» — осужденные священнослужители, высшие иерархи духовенства: епископы, экзархи, настоятели монастырей. (9)Надо сказать, однажды мне уже приходилось переправлять подобный «груз» — страшно вспомнить... (10)В этот раз — совсем другое дело. (11)Ни тебе голодовок, ни поножовщины, ни шума, ни крика. (12)Охранники мучились от скуки. (13)Они даже гулять попов стали выпускать на палубу, не боясь, что кто-нибудь из осуждённых бросится за борт. (14)Ведь самоубийство у верующего — самый тяжкий грех. (15)На прогулках святые отцы чинно ходили по кругу, худые, прямые, в чёрных длинных одеждах, ходили и молчали или переговаривались полушепотом. (16)Странно, но, кажется, никто из них даже морской болезнью не страдал, в отличие от охранников, всех этих мордастых увальней, которые, чуть только поднимется небольшая зыбь, то и дело высовывали рожи за борт...
(17)И был среди монахов мальчик Алеша. (18)Послушник, лет двенадцати от роду. (19)Когда в носовом трюме устраивалось моленье, часто можно было слышать его голос. (20)Алеша пел чистейшим альтом, пел звонко, сильно, и грубая железная обшивка отзывалась ему. (21)С Алешей делила долю собака Пушок. (22)Рыжеватый такой песик. (23)Собака была ученая, понимала все, что Алеша говорил. (24)Скажет мальчик, бывало: «Пушок, стой!» — и пес стоит на задних лапах, замерев как столбик, прикажет: «Ползти!» — и пес ползет, высунув от усердия язык, вызывая у попов смиренные улыбки, а охрану приводя в восторг, хлопнет в ладоши: «Голос!» — и верный друг лает заливисто и с готовностью: «Аф! (25)Аф!». (26)Все заключенные любили Алешу и его кобелька; полюбили вскоре и мои матросы; даже охрана улыбалась при виде этой парочки. (27)Пушок понимал не только слова хозяина, он мог читать даже его мысли: стоило Алеше посмотреть в преданные глаза, и пес уже бежал выполнять то, о чём мальчик подумал.
(28)Наш комиссар Яков Наумыч Бень, в прошлом циркач, восхищался Пушком: уникальная собака, цокал языком, с удивительными способностями, ей цены нет. (29)Пытался прикармливать пса, но тот почему-то к нему не шёл и корма не брал. (30)Однажды на прогулке старпом подарил Алеше свой старый свитер. (31)С каждым днем заметно холодало. (32)Курс был норд-норд-ост. (33)Мальчик зяб в своих вытертых ряске и скуфейке... (34)Алеша только посмотрел Пушку в глаза, — и пес, подойдя к старпому, лизнул его в руку. (35)Старик так растрогался... (36)Возвращаясь к хозяину, пес ни с того ни с сего облаял Якова Наумыча, спешащего куда-то. (37)Чуть было не укусил.
(38)Мне непонятно было такое поведение собаки. (39)Однако на другой день все стало ясно. (40)Я зашел к комиссару,— вошел в каюту неожиданно, кажется, без стука,— и увидел в его руках массивный серебряный крест. (41)Яков им любовался... (42)Крест был прикреплен колечком к жетону. (43)Короной увенчан жетон, на нём — зелёное поле, а на поле — ветвистой рогатый серебряный олень, пронзенный серебряной стрелой. (44)Яков перехватил мой взгляд. (45)«А наш-то послушник, оказывается,— князь!» — сказал он как ни в чем не бывало и кивнул на крест с гербом...
(46)Вот так мы и шли, батюшка, пятеро суток.
(47)И вот на шестой день плавания Яков спросил координаты. (48)Я сказал. (49)Он озадаченно пробурчал что-то и спустился в носовой трюм. (50)Вскоре вернулся с Пушком под мышкой. (51)Пушок скулил. (52)Алеша, слышно было, плакал. (53)Кто-то из монахов утешал его. (54)Комиссар запер пса в своей каюте, и я расслышал, как он спросил о координатах штурмана и резко одернул старпома, попытавшегося было его усовестить: «Не твоё дело!». (55)После чего послонялся какое-то время по палубе, нервно пожимая кулаки, потом опять сходил в свою каюту и вернулся с черным пакетом в сургучных печатях. (56)Вновь спросил у меня координаты. (57)Я сказал: такие-то. (58)Тогда он торжественно вручил мне пакет. (59)Я сломал печати. (60)В пакете был приказ.
(61)Ты слышишь, батюшка,— мне приказывалось: остановить машину, открыть кингстоны и затопить пароход вместе с «грузом». (62)Команду и охрану снимет встречный эсминец. (63)Я опешил. (64)И с минуту ничего не мог сказать. (65)Может, ошибка?.. (66)Но тут подошел радист и передал радиограмму с эсминца: «Беспощадный боец революции Лев Троцкий» — корабль уже входил в наш квадрат.
(67)Что я мог поделать — приказ есть приказ! (68)Помня о морском долге и долге капитана, я спустился в каюту, умылся, переоделся во все чистое, облачился в парадный китель, как требует того морская традиция. (69)Внутри у меня было — как на покинутой площади... (70)Долго не выходил из каюты, находя себе всякие мелкие заботы, и все время чувствовал, как из зеркала на меня смотрело бескровное, чужое лицо. (71)Когда поднялся на мостик, прямо по курсу увидел дымы эсминца. (72)Собрал команду и объявил приказ. (73)Повел взглядом: кто?.. (74)Моряки молчали, потупив глаза, а Бень неловко разводил руками. (75)Во мне что-то натянулось: все, все они могут отказаться, все — кроме меня!..
(76)— В таком случае я — сам!..
(77)Спустился в машинное отделение — машина уже стояла, и лишь слышно было, как она остывает, потрескивая, — и, со звоном в затылке, отдраил заглушки. (78)Под ноги хлынула зеленая, по-зимнему густая вода, промочила ботинки,— холода я не почувствовал.
(79)Поднявшись на палубу — железо прогибалось, — увидел растерянного комиссара, тот бегал, заглядывал под снасти и звал:
— Пушок! (80)Пушок!
(81)В ответ — ни звука. (82)Из машинного отделения был слышен гул бурлящей воды. (83)Я торжественно шел по палубе, весь в белом, и видел себя самого со стороны, и остро, как бывает во сне, осознавал смертную важность момента. (84)Был доволен тем, как держался, казался себе суровым и хладнокровным. (85)Увы, не о людях, запертых в трюмах, думал, а старался думать о том, как выгляжу в этот роковой миг. (86)И сознание, что поступаю по-мужски, как в романах — выполняю ужасный приказ, но вместе с тем щепетильно и тщательно соблюдаю долг капитана и моряка, — наполняло сердце священным трепетом и гордостью. (87)А ещё в голове тяжело перекатывалось, что событие это — воспоминание на всю жизнь, и немного жалел, что на судне нет фотографического аппарата... (88)О-о-о, батюшка!
(89)Из трюмов понеслось:
— Вода! (90)Спасите! (91)Тонем!
(92)И тут мощный бас перекрыл крики и плач. (93)Он призвал монахов к покаянию. (94)А потом воззвал: — В последний этот смертный час сплотимся, братия, в молитве. (95)Не склоним главы пред антихристом и его слугами. (96)Примем смерть как искупление и помолимся за наших мучителей, ибо слепы они и глухи. (97)Свя-тый Бо-о-оже, Свя-тый Кре-е-епкий, Свя-тый Бес-с-мерт-ный, поми-и-илуй нас! — запел он торжественно и громко.
(98)За ним подхватил ещё один, потом другой, третий, и вот уже трюмы загудели у меня под ногами песнопений. (99)Тюрьма превратилась в храм. (100)Сливаюсь, голоса звучали так мощно и так слаженно, что аж дрожала, вибрировала палуба. (101)Всю страсть и любовь к жизни, всю веру в Высшую Справедливость вложили монахи в последний свой псалом. (102)Они молились и за нас, безбожников, в железном своем храме. (103)А я попирал этот храм ногами...
(104)В баркас спускался последним. (105)Наверное, сотня крыс прыгнула вместе со мной. (106)Ни старпом, ни матрос, стоящие на краю баркаса, не подали мне руки. (107)А какие глаза были у моряков!.. (108)И только Яков Наумыч рыскал своими черными маслинами по палубе, звал собаку:
— Пушок! (109)Пушок! (110)Черт бы тебя взял!..
(111)Не отзывался пес. (112)А пароход между тем погружался. (113)Уже осела корма и почти затихли в кормовом трюме голоса. (114)Когда с парохода на баркас прыгнула последняя крыса — она попала прямо на меня, на белый мой китель, — я дал знак отваливать. (115)Громко сказал: «Простите нас!» — и отдал честь. (116)И опять нравился самому себе в ту минуту...
(117)— Подождите, — закричал комиссар. (118)— Ещё чуть-чуть. (119)Сейчас он прибежит. (120)Ах, ну и глупый же пёс!..
(121)Подождали. (122)Пёс не шёл. (123)Пароход опускался. (124)Уже прямо на глазах. (125)И слабели, смолкали, один за другим, голоса монахов, и только в носовом трюме звенел, заливался голос Алеши. (126)Тонкий, пронзительный, он звучал звонко и чисто, серебряным колокольчиком — он звенит и сейчас в моих ушах!
(127)— О мне не рыдайте, плача, бо ничтоже начинах достойное...
(128)А монахи вторили ему нестройным хором:
— Душе моя, душе моя, восстань!..
(129)Но все слабее вторили и слабее. (130)А пароход оседал в воду и оседал... (131)Ждать дольше было уже опасно. (132)Мы отвалили.
(133)И вот тогда-то на накренившейся палубе и появился пёс. (134)Он постоял, посмотрел на нас, потом устало подошел к люку, где всё ещё звучал голос его Алеши; скорбно, с подвизгом, взлаял и лег на железо.
(135)Пароход погрузился, и в мире словно лопнула струна... (136)Все завороженно смотрели на огромную бурлящую воронку, кто-то из матросов громко икал, а старпом еле слышно бормотал: «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...» — а я тайком оттирал, оттирал с белоснежного рукава жидкий крысиный помет и никак не мог его оттереть... (137)Вот вода сомкнулась.
(138)Ушли в пучину тысяча три брата, послушник Алеша и верный Пушок. (139)Две мили с четвертью до дна в том месте, батюшка.
(140)— Какое, вы... (141)Какое вы чудовище! — прошептал священник, отшатнулся и сдернул с моей головы расшитую шелком епитрахиль.
(142)На груди у него заколыхался серебряный крест. (143)Он прикреплен колечком к жетону. (144)А на жетоне — княжеская корона, зелёное поле и на поле — олень, пронзенный серебряной стрелой.
(145)— Откуда у вас крест, батюшка?
(146)Ничего не говорит он в ответ, закрыл крест ладонью...
(147)— Где вы его взяли?
(148)Закрыл крест ладонью и ловит, ловит ртом воздух... (149)Воздух остро пахнет ладаном и топлёным воском.
(В. И. Дёгтев)