(1) Рота уже залегла перед броском.
(2) Вокруг Альки посвистывало, звучно причмокивало, от деревни доносился треск, будто горели сухие дрова.
(3) Ухнули мины.
(4) Алька не успел добежать до залёгшей цепи: правую руку ударило, точно палкой, наотмашь, пальцы тотчас скрючились, одеревенели, рука жёстко согнулась в локте.
(5) Алька выпустил автомат.
(6) «Наверное, кость раздробило...»
(7) Он попытался вытащить руку из рукава, но она не поддавалась.
(8) Алька зажал её между колен, потянул – боли не было, но рука не двигалась.
(9) Решив, что она держится на каком-нибудь случайно не перебитом сухожилии, Алька стал неторопливо снимать шинель.
(10) Расстёгивать крючки одной рукой было неудобно, он пыхтел, вставал во весь рост; он не замечал свиста пуль и разрывов мин.
(11) Он был раненый, выбывший из игры!
(12) Наконец он сбросил шинель, закатал рукава гимнастёрки и нательной рубахи – чуть выше локтя сочилось сукровицей отверстие величиной с клюквину.
(13) Внезапно в памяти возник смех легкораненых, одновременно конфузливый и счастливый смех, и он засмеялся тоже, ругая свою поспешную решимость расстаться с рукой, и пошёл, покачивая её на весу, как младенца, будто жалея.
(14) Шёл он, не торопясь, ни о чём не думая, в умиротворении и гордости: он раненый – и может теперь на вполне законных основаниях не воевать!
(15) Миновал горящую «тридцатьчетвёрку», которая стояла чёрная, закопчённая и пустая, а вокруг пахло горелой резиной и раскалённым железом.
(16) Башня, покрытая густым слоем сажи, валялась метрах в десяти: её сорвало взрывом и отбросило от танка.
(17) И Степан упал где-то здесь...
(18) Степан, сжимая оружие в руках, согнувшись, лежал поодаль, у неглубокой прозрачной лужи, видимо, пытался ползти, причём не в сторону лазарета...
(19) Стыд огнём ударил Альке в лицо!
(20) Он оглянулся воровато и тут же осознал, что он открыт для пуль и осколков.
(21) Алька бросился на землю.
(22) В лужу тут же шлёпнулась мина, продолговатая, небольшая мина с перистым грубым хвостом и блестящим ободком у головки.
(23) Алька смотрел на неё зачарованно, а мина висела в некоем остановившемся пространстве – времени.
(24) Неожиданно что-то грубо-живое разрушило это жуткое очарование – это Степановы руки дёрнулись, поползли из воды к голове, бороня пальцами мокрую землю.
(25) Алька встал на ноги, огляделся, и душа его вдруг вскипела, распахнув все его чувства и белому небу, и мокрой земле, разрываемой пулями, но особенно Степану, лежащему рядом...
(26) Оглянувшись, Алька вновь увидел свою роту, залёгшую перед новым броском шагах в пятидесяти от него, увидел и поднявшегося уже капитана Польского.
(27) Услышал, как он закричал: «Вперёд!»
–
(28) Степан, потерпи, я сейчас... – сказал Алька Степану твёрдым уверенным голосом, левой рукой поднял пулемёт, уложил его ствол на правую, неподвижную и согнутую в локте, и побежал на фланг роты: там – теперь он их видел отчётливо – за соломенным плетнём залегли немцы.
(29) Алька бежал, не помня себя, не чувствуя боли, стрелял на бегу и кричал, кричал слова, которые кричат все солдаты во время атаки и которые почему-то так помогают в бою.
(30) Удар!
(31) И как будто резинкой пропахали по волосам ото лба к темени...
(32) Очнулся Алька в госпитальной палате.
(33) Над ним склонилась знакомая медсестра, взгляд её был упругим и ласковым, как поглаживание.
–
(34) Степана доставили?
(35) Сержанта Елёскина?..
(36) Медсестра ответила неторопливым кивком.
–
(37) То-то, – назидательно и удовлетворённо прошептал Алька и попросил пить.
По Погодину Р.