(1) С детских лет – и сейчас – и так будет до конца жизни – она была единственной и незаменимой: самой преданной и самой равнодушной, самой красноречивой и безмолвной.
(2) Люди уходили, приходили, проходили, – она, с годами меняясь, но всё та же, шла за мной и со мной всюду: из города в деревню, с родины в чужие страны, участница дней работы и часов отдыха, утеха бессонных ночей.
(3) То старая, то вчера родившись, мудрая, глупая, капризная, пустая, красивая и безобразная…
(4) Есть два подобия целомудренных и страстных объятий: море и раскрытая книга; их оценить может всякий возраст.
(5) Но море однообразнее книги и быстрее утомляет; книга держит в объятьях часами, годами, всю жизнь, и любовные выдумки её безграничны.
(6) Прочитанная, она остаётся в памяти – и снова рождается, опять влекущая и ещё раз полная тайны.
(7) В море мы плаваем на поверхности – в книгу уходим с головой, и чем глубже, тем слаще и чудеснее.
(8) Чаще всего её называют другом.
(9) Она бывает Учителем, ласковой матерью, детищем и злым врагом.
(10) Но, конечно, она – возлюбленная, неподражаемая в постоянстве и вечном равнодушии.
(11) Ничто не дало миру столько добра и столько зла, как книга, и никто другой не пользовался таким почётом в памяти далёких поколений.
(12) Самым невозможным кажется исчезновение книги, замена её иной человеческой выдумкой.
(13) Это, конечно, случится, – но к тому времени люди переродятся, и не будет больше ни любви, ни вымысла, ни наивной веры, украшающей нашу жизнь.
(14) С жалостью думается о таких людях будущего.
(15) Страницы старых и новых книг – как душистый сад: они засеяны цветами любви, тревоги, откровенности и лицемерия.
(16) Иные поросли? репейником злых чувств, другие благоухают наивностью и чистотою веры.
(17) Кладбище лучшего, что жило и умерло в веках.
(18) Каждая строчка – напряжённая мысль, каждая запятая – сомнение, каждая точка – удовлетворённость.
(19) Когда вы стоите перед книжными полками – помните, что перед вами останки чувств и знаний, оттиски самых сложных душевных движений, неслышный горячий спор идей, мнений и взглядов на мир, попыток оправдать жизнь и оттянуть минуту окончательного с ней расчёта.
(20) Люди пишут для того, чтобы заговорить в себе тоску по вечному и чтобы шуршаньем пера отогнать самый страшный из вопросов.
(21) Возлюбленная!
(22) Тебе, незаменимой спутнице, обязан всем, что было в жизни особенного и святого.
(23) Первой тягой вдаль – желаньем убежать в неисследованные страны и сделаться следопытом, курить с краснолицыми братьями трубку мира, носить за плечами ружьё, но лишь для защиты, а не для напрасного убийства зверей, с которыми жил бы в дружбе и взаимном понимании.
(24) И первыми положительными знаниями: если развести в воде селитру и написать раствором что-нибудь на бумаге, а высушив, приложить уголёк спички, то бегущий уголёк будет писать на бумаге то же слово.
(25) Первыми сомнениями: если мир сотворён многомилостивым Богом, то почему же в мире так много зла и несправедливости (урок учил хорошо, а по греческому двойка).
(26) И первой любовью: я любил и сейчас не забыл тургеневскую Асю.
(27) Первыми достижениями: то была книжка журнала, и в ней рассказ, подписанный моим именем.
(28) Я был тогда счастливейшим из гимназистов.
(29) И первым уходом в мир несчастных, не имеющих пристанища, голодных, страдающих по притонам и по тюрьмам, попавших под колесо жизни, – маленьких героев высокочтимого Диккенса.
(30) Чувством бунтарства, святейшим из чувств, родившимся от пустяковой подпольной брошюрки.
(31) И позднейшим сознанием, почерпнутым в Библии, что всё – суета сует.
(32) Тихим покоем, спускающимся с книжных полок на спинку кресла и изголовье постели.
(33) Скла?дной музыкой слов родного языка, собранных в толстые томы.
(34) Очарованьем чужого творчества, которое всегда наше, потому что читающий творит заново – по образу своему и подобию.
(35) И попытками самому овладеть чужим сознанием, занять его мысль своей беседой.
(36) Тем, что можно встречаться и говорить с людьми, которых уже давно нет; а они были не хуже теперь живущих.
(37) И тем, что умереть совсем, без остатка, нельзя; что хоть на завтрашний денёк останешься в печатной строчке, написанной вот этим пером.
(38) Ей, возлюбленной книге, – похвальное слово!
По Осоргину