В третьем, кажется, классе я увлекся романами Жюля
Верна и написал путешествие наших учителей на Луну, на воздушном шаре.
(2) «Поэма» моя имела большой успех, читали ее даже и восьмиклассники, и она наконец попала в лапы к учителю.
(3) Помню пустынный зал, иконостас у окон,
— и высокий, сухой Баталин, с рыжими бакенбардами, трясет над моей стриженой головой тонким костлявым пальцем с отточенным остро ногтем, и говорит сквозь зубы ужасным, свистящим голосом, втягивая носом воздух, — как самый холодный англичанин:
(4) — И ссто-с такое... и сс... таких лет, и сс... так неуваззытельно отзываесса, так пренебреззытельно о сстарссых... о наставниках, об учителях... нашего посстенного
Михаила Сергеевича, сына такого нашего великого историка позволяес себе называть... Мартысской!..
(5) По решению педагогического совета гонорар за эту
«поэму» я получил высокий — на шесть часов «на воскресенье», на первый раз.
(6) Долго рассказывать о первых моих шагах.
(7) Расцвел я пышно на сочинениях.
(8) С пятого класса я до того развился, что к описанию храма
Христа Спасителя как-то приплел... Надсона!
(9) Помнится, я хотел выразить чувство душевного подъема, которое охватывает тебя, когда стоишь под глубокими сводами, и мне вспомнились ободряющие слова славного поэта
Надсона:
Друг мой, брат мой... усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был — не падай душой….
(10) Баталин вызвал меня под кафедру и, потрясая тетрадкой начал пилить со свистом:
(11) — Ссто-с такое?!
(12) Напрасно сситаете книзки, не вклюсенные в усенисескую библиотеку!
(13) У нас есть
Пускин, Лермонтов, Дерзавин... но никакого вашего
Надсона... нет!
(14) Сто такой и кто такой... Надсон.
(15) Вам дана тема о храме Христа Спасителя, по плану... а вы приводите ни к селу ни к городу какого-то «страдающего брата»... какие-то вздорные стихи!
(16) Было бы на четверку, но я вам ставлю три с минусом.
(17) И никакого отношения ваш Надсон, — он говорил, ударяя на первый слог, — ко храму Христа Спасителя не имел!
(18) Три с минусом!
(19) Ступайте и задумайтесь.
(20) Я взял тетрадку и попробовал отстоять свое:
(21) — Но это, Николай Иваныч... тут лирическое отступление у меня, как у Гоголя, например?
(21) Николай Иваныч потянул строго носом, отчего его рыжие усы поднялись и показались зубки, а зеленоватые и холодные глаза так уставились на меня с таким выражением усмешки и даже холодного презрения, что во мне все похолодело.
(22) Все мы знали, что это — его улыбка: так улыбается лисица, перегрызая горлышко петушку.
(23) — Ах, вот вы как... Гоголь!.. или, может быть, гогольмоголь?
(24) Вот как... — и опять страшно потянул носом.
(25) — Дайте сюда тетрадку...
(26) Он перечеркнул три с минусом и нанес сокрушительный удар — колом!
(27) Я получил кол и — оскорбление.
(28) С тех пор я возненавидел Надсона.
(29) Этот кол испортил мне пересадку и средний бал, и меня не допустили к экзаменам: я остался на второй год.
(30) Но все это было к лучшему.
(31) Я попал к другому словеснику, к незабвенному Федору
Владимировичу Цветаеву.
(32) И получил у него свободу:
пиши, как хочешь!
(33) И я записал ретиво, — «про природу».
(34) Писать классные сочинения на поэтические темы, например, — «Утро в лесу», «Русская зима», «Осень по
Пушкину», «Рыбная ловля», «Гроза в лесу»... — было одно блаженство.
(35) Это было совсем не то, что любил задавать
Баталин: не «Труд и любовь к ближнему как основы нравственного совершенствования», не «Чем замечательно послание Ломоносова к Шувалову» и не «Чем отличаются союзы от наречий».
(37) Плотный, медлительный, как будто полусонный, говоривший чуть-чуть на «о», посмеивающийся чуть глазом, благодушно, Федор Владимирович любил
«слово»: так, мимоходом будто, с ленцою русской, возьмет и прочтет из Пушкина...
Имел он песен дивный дар
И голос, шуму вод подобный….
(38) Он ставил мне за «рассказы» пятерки с тремя иногда крестами, — такие жирные! — и как-то, тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги, торжественно изрек:
(39) — Вот что, муж-чи-на! У тебя есть что-то... некая, как говорится, «шишка».
(40) Притчу о талантах... помни!
(41) С ним, единственным из наставников, поменялись мы на прощанье карточками.
(42) Хоронили его — я плакал.
(43) И до сего дня — он в сердце.
(По И.Шмелёву