Какую роль играет учитель в формировании личности ученика? Над этим вопросом размышляет Иван Шмелёв в приведённом тексте. Автор убеждён, что настоящий наставник должен не подавлять, а развивать творческие способности ученика, позволяя ему свободно выражать свои мысли и чувства. Позиция писателя заключается в том, что именно учитель, который с пониманием относится к индивидуальности ребёнка, способен воспитать в нём любовь к слову и стремление к самовыражению.
Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Шмелёв рассказывает о двух своих наставниках: Николае Ивановиче Баталине и Фёдоре Владимировиче Цветаеве. Первый эпизод связан с учителем Баталиным. Когда рассказчик в сочинении о храме Христа Спасителя использовал строки поэта Надсона, Баталин воспринял это как нарушение правил и «неуваззытельное» отношение к старшим. Он вызвал ученика под кафедру и начал «пилить со свистом»: «Ссто-с такое?! Напрасно сситаете книзки, не вклюсенные в усенисескую библиотеку! У нас есть Пускин, Лермонтов, Дерзавин... но никакого вашего Надсона... нет!» Пояснение к этому примеру: учитель действовал шаблонно, требовал строгого следования плану и школьной программе, не допуская творческих отступлений. Он не только поставил кол, но и нанёс ребёнку глубокое оскорбление, что навсегда испортило отношение ученика к поэту и отбило желание писать самостоятельно.
Второй пример-иллюстрация связан с другим словесником — Фёдором Владимировичем Цветаевым. После того как рассказчик остался на второй год из-за конфликта с Баталиным, он попал к этому педагогу. Шмелёв пишет: «И получил у него свободу: пиши, как хочешь!» Учитель задавал вдохновляющие темы: «Утро в лесу», «Русская зима», «Осень по Пушкину», «Рыбная ловля», «Гроза в лесу». Фёдор Владимирович, по словам автора, любил «слово» и с благодушной ленцой читал ученикам Пушкина. Он ставил за сочинения пятёрки с крестами и однажды, «тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги, торжественно изрёк: — Вот что, муж-чи-на! У тебя есть что-то... некая, как говорится, "шишка". Притчу о талантах... помни!» Пояснение ко второму примеру: Цветаев увидел в ученике дарование, поддержал его и вселил уверенность, а не наказывал за отклонения от шаблона. Именно такой подход помог рассказчику раскрыться.
Смысловая связь между приведёнными примерами — противопоставление. Баталин представляет собой тип учителя-формалиста, для которого важны лишь правила и программа, а любое проявление творчества воспринимается как бунт. Цветаев же, напротив, ценит индивидуальность, поощряет самостоятельность и видит в ошибке не повод для наказания, а возможность для роста. Это противопоставление позволяет читателю понять, насколько по-разному может влиять учитель на судьбу ученика. Баталин чуть не загубил талант автора, тогда как Цветаев сумел его развить и вдохновить на всю жизнь. Шмелёв неслучайно подчёркивает эту разницу: истинное образование невозможно без уважения к личности ребёнка и без веры в его возможности.
Я полностью согласен с позицией автора. Действительно, учитель способен как раздавить ростки таланта, так и вырастить из них могучий дуб. Вспомним, к примеру, историю жизни Михаила Васильевича Ломоносова. Он встретил на своём пути наставников, которые, несмотря на его простую крестьянскую происхождение, разглядели в нём гения и помогли ему получить образование. Если бы в судьбе Ломоносова оказались лишь такие учителя, как Баталин, возможно, русская наука и литература лишились бы многих открытий. И напротив, мне известно о случаях, когда строгость и бездушие педагогов отбивали у школьников всякое желание учиться и творить. Человек, как и молодое растение, нуждается в заботе, понимании и поощрении своих первых ростков.
Итак, в своём тексте Иван Шмелёв поднимает важную проблему: от личности учителя, от его подхода к детям зависит, состоится ли ученик как творческая личность, обретёт ли он любовь к знаниям. Автор убедительно показывает, что настоящий педагог — это не тот, кто требует слепого следования инструкции, а тот, кто видит в каждом ребёнке личность и помогает его дарованию раскрыться. Эта тема остаётся актуальной и в наши дни, ведь школа была и остаётся местом, где формируется будущее человека.
Верна и написал путешествие наших учителей на Луну, на воздушном шаре.(2) «Поэма» моя имела большой успех, читали ее даже и восьмиклассники, и она наконец попала в лапы к учителю. (3) Помню пустынный зал, иконостас у окон,
— и высокий, сухой Баталин, с рыжими бакенбардами, трясет над моей стриженой головой тонким костлявым пальцем с отточенным остро ногтем, и говорит сквозь зубы ужасным, свистящим голосом, втягивая носом воздух, — как самый холодный англичанин:
(4)— И ссто-с такое... и сс... таких лет, и сс... так неуваззытельно отзываесса, так пренебреззытельно о сстарссых... о наставниках, об учителях... нашего посстенного
Михаила Сергеевича, сына такого нашего великого историка позволяес себе называть... Мартысской!..
(5) По решению педагогического совета гонорар за эту
«поэму» я получил высокий — на шесть часов «на воскресенье», на первый раз. (6) Долго рассказывать о первых моих шагах. (7) Расцвел я пышно на сочинениях. (8)
С пятого класса я до того развился, что к описанию храма
Христа Спасителя как-то приплел... Надсона! (9) Помнится, я хотел выразить чувство душевного подъема, которое охватывает тебя, когда стоишь под глубокими сводами, и мне вспомнились ободряющие слова славного поэта
Надсона:
Друг мой, брат мой... усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был — не падай душой….
(10)Баталин вызвал меня под кафедру и, потрясая тетрадкой начал пилить со свистом:
(11) — Ссто-с такое?! (12) Напрасно сситаете книзки, не вклюсенные в усенисескую библиотеку! (13) У нас есть
Пускин, Лермонтов, Дерзавин... но никакого вашего
Надсона... нет! (14) Сто такой и кто такой... Надсон. (15) Вам дана тема о храме Христа Спасителя, по плану... а вы приводите ни к селу ни к городу какого-то «страдающего брата»... какие-то вздорные стихи! (16) Было бы на четверку, но я вам ставлю три с минусом. (17) И никакого отношения ваш Надсон, — он говорил, ударяя на первый слог, — ко храму Христа Спасителя не имел! (18) Три с минусом! (19)
Ступайте и задумайтесь. (20) Я взял тетрадку и попробовал отстоять свое:
(21)— Но это, Николай Иваныч... тут лирическое отступление у меня, как у Гоголя, например?
(21) Николай Иваныч потянул строго носом, отчего его рыжие усы поднялись и показались зубки, а зеленоватые и холодные глаза так уставились на меня с таким выражением усмешки и даже холодного презрения, что во мне все похолодело. (22) Все мы знали, что это — его улыбка: так улыбается лисица, перегрызая горлышко петушку.
(23)— Ах, вот вы как... Гоголь!.. или, может быть, гогольмоголь? (24) Вот как... — и опять страшно потянул носом.
(25) — Дайте сюда тетрадку...
(26) Он перечеркнул три с минусом и нанес сокрушительный удар — колом! (27) Я получил кол и — оскорбление. (28) С тех пор я возненавидел Надсона. (29) Этот кол испортил мне пересадку и средний бал, и меня не допустили к экзаменам: я остался на второй год. (30) Но все это было к лучшему. (31) Я попал к другому словеснику, к незабвенному Федору
Владимировичу Цветаеву. (32) И получил у него свободу:
пиши, как хочешь! (33) И я записал ретиво, — «про природу».
(34) Писать классные сочинения на поэтические темы, например, — «Утро в лесу», «Русская зима», «Осень по
Пушкину», «Рыбная ловля», «Гроза в лесу»... — было одно блаженство. (35) Это было совсем не то, что любил задавать
Баталин: не «Труд и любовь к ближнему как основы нравственного совершенствования», не «Чем замечательно послание Ломоносова к Шувалову» и не «Чем отличаются союзы от наречий». (37) Плотный, медлительный, как будто полусонный, говоривший чуть-чуть на «о», посмеивающийся чуть глазом, благодушно, Федор Владимирович любил
«слово»: так, мимоходом будто, с ленцою русской, возьмет и прочтет из Пушкина...
Имел он песен дивный дар
И голос, шуму вод подобный….
(38) Он ставил мне за «рассказы» пятерки с тремя иногда крестами, — такие жирные! — и как-то, тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги, торжественно изрек:
(39) — Вот что, муж-чи-на! У тебя есть что-то... некая, как говорится, «шишка». (40) Притчу о талантах... помни! (41) С ним, единственным из наставников, поменялись мы на прощанье карточками. (42) Хоронили его — я плакал. (43) И до сего дня — он в сердце.
(По И.Шмелёву
(Автор не указан)