Текст: ???Я обязан матери не только прямо и твёрдо унаследованными чертами характера, но и основополагающими качествами своей человеческой и творческой личности, вложенными в меня ещё в раннем детстве и укреплёнными всем последующим воспитанием.
???Это умение ощущать драгоценность каждой минуты жизни, любовь к людям, природе и животным.
???В литературном научении я всем обязан отчиму, и если плохо воспользовался его уро-ками, то это целиком моя вина.
(4) Отчим приучил меня читать только хорошие книги.
(5) Жюль Верн, Вальтер Скотт, Диккенс, Дюма, русские классики и, конечно, «Дон Кихот», «Робинзон Крузо», «Гулливер» - литература моего детства.
(6) Позже к ним присоединились
Шекспир, Шиллер, Гёте, Бальзак, Стендаль, Флобер, Мопассан.
(7) А затем отчим открыл мне Марселя Пруста, Ивана Бунина, Андрея Платонова.
(8) В ту пору по разным причинам эти авто-ры, ставшие для меня наряду с Достоевским и Лесковым первыми среди равных, были мало-
(10) Я неистово увлекался «Тремя мушкетерами», не столько самим романом, сколько идеей дружбы, так обаятельно воплощённой в его героях.
(11) Это увлечение на несколько лет окрасило мою жизнь, я жил в двух образах: обычного московского школьника и Д'Артаньяна.
????А мой друзья Павлик, Борька и Колька стали соответственно Атосом, Портосом, Арамисом.
????Впрочем, Арамис оказался образом составным, в какое-то время Колька уступил место Осе Роскину.
(14) У нас были мушкетёрские плащи, шляпы с перьями, шпаги с красивыми эфеса-ми.
(15) Но главное не в бутафории, эти друзья моего детства, отрочества, юности дали мне сполна то, что Экзюпери называл «роскошью человеческого общения».
(16) Судьба моих друзей была трагична: Павлик и Ося погибли на фронтах Отечественной войны, Колька — в Освенциме.
(17) Мы с Борисом, отвоевав, не смогли вновь наладить дружбу, слишком остро чувствуя рядом с собой зияющую пустоту.
(18) В день окончания войны, 9 мая 1945 года, я был в Москве.
(19) Я работал тогда военным корреспондентом газеты «Труд», и мне услышать бы счастливую весть где-нибудь в Гер-мании, а не в доме на улице Горького возле Моссовета, но контузия опять дала о себе знать, и с последней поездки на 3-й Белорусский фронт, когда погиб командующий войсками этого фронта бесстрашный генерал армии Черняховский, я всерьёз и надолго вышел из строя.
(20) Но когда прозвучали по радио заветные слова, всю мою хворь, и физическую, и душевную, как рукой сняло.
(21) Я оказался на запруженной, ошалелой улице, со странным, острым наслаждением растворившись в толпе.
(22) Я никогда не испытывал такого счастья.
(23) Помню, мы обнимались и целовались с незнакомыми людьми, орали, смеялись, пла-кали, пели песни, а мыслей не было, одно неохватное чувство, и не было скорби об ушедших, всё исчезло в одуряющем счастье.
(24) Мне трудно было написать слова об ушедших, забытых в те минуты.
(25) Но это вовсе не забывчивость в ходовом смысле слова, они просто были с нами, они встали из могил и замешались в уличную толпу.
(26) Мне кажется, я ничуть не удивился бы, столкнувшись в толчее с теми, кто погиб, чью гибель удостоверили похоронки, а порой и мои собственные глаза.
(27) И скажу — это не выдумка, не литературный приём, а правда того единственного на всю жизнь переживания.
(28) И так больше уж никогда не было.
(29) Перестала кружиться хмелем радости голова, вера в то, что войны больше нет, прочно вошла в разум, сердце, тело, и с этой остудью явились все погибшие, и боль стала навсегда неотделима от радости, гордости.
(30) Я потерял на войне двух своих лучших друзей — Павлика и Оську, и потеря эта осталась невосполнимой.
(31) Общеизвестна поговорка: нет незаменимых людей.
(32) А истина в том, что нет заменимых людей: каждый человек - неповторимое чудо.
(33) Двадцать миллионов жизней - дорогая плата даже за такую победу.
(34) Когда-то Виктор Астафьев сказал о фронтовиках: «Да-вайте помолчим, пусть говорят те, ради которых мы умирали».