(1) Не так давно я имел счастье говорить с человеком, который в раннем детстве видел Пушкина.
(2) У него в памяти не осталось ничего, кроме того, что это был блондин, маленького роста, некрасивый, вертлявый и очень смущённый тем вниманием, которое ему оказывало общество.
(3) Уверяю вас, что на этого человека я глядел как на чудо.
(4) Пройдёт лет пятьдесят-шестьдесят, и на тех людей, которые видели Толстого при его жизни (да продлит Бог его дни!), будут также глядеть как на чудо.
(5) И потому я считаю нелишним рассказать о том, как весной тысяча девятьсот пятого года я видел Толстого.
(6) Меня предупредили, что завтра утром Толстой уезжает из Ялты.
(7) Ясно помню чудесное утро, весёлый ветер, море — беспокойное, сверкающее — и пароход «Святой Николай», куда я забрался за час до приезда Льва Николаевича.
(8) Он прибыл в двуконном экипаже с поднятым верхом.
(9) Коляска остановилась, и вот из неё показалась старческая нога в высоком болотном сапоге, ища подножки, потом медленно, по-старчески, вышел Толстой.
(10) На нём было коротковатое драповое пальто, высокие сапоги, подержанная шляпа котелком.
(11) И этот костюм, вместе с седыми иззелена волосами и длинной струящейся бородой, производил смешное и трогательное впечатление.
(12) Меня ему представили.
(13) Я не могу сказать, какого цвета у него глаза, потому что я был очень растерян в эту минуту, да и потому, что цвету глаз я не придаю почти никакого значения.
(14) Помню пожатие его большой, холодной, негнущейся старческой руки.
(15) Помню поразившую меня неожиданность: вместо громадного маститого старца, вроде микеланджеловского Моисея, я увидел среднего роста старика, осторожного и точного в движениях.
(16) Помню его утомлённый, старческий, тонкий голос.
(17) И вообще он производил впечатление очень старого и больного человека.
(18) Но я уже видел, как эти выцветшие от времени, спокойные глаза с маленькими острыми зрачками бессознательно, по привычке, вбирали в себя и ловкую беготню матросов, и подъём лебёдки, и толпу на пристани, и небо, и солнце, и море, и, кажется, души всех нас, бывших в это время на пароходе. 3десь был очень интересный момент: доктора Волкова, приехавшего вместе с Толстым, приняли благодаря его косматой и плоской причёске за Максима Горького, и вся пароходная толпа хлынула за ним.
(19) В это время Толстой, как будто даже обрадовавшись минутной свободе, прошёл на нос корабля, туда, где ютятся переселенцы, армяне, татары, беременные женщины, рабочие, потёртые дьяконы, и я видел чудесное зрелище: перед ним с почтением расступались люди, не имевшие о нём никакого представления.
(20) Он шёл, как истинный царь, который знает, что ему нельзя не дать дороги.
(21) В эту минуту я вспомнил отрывок церковной песни: «Се бо идет Царь славы».
(22) И не мог я также не припомнить милого рассказа моей матери о том, как Толстой идёт где-то по одному из московских переулков зимним погожим вечером и как все идущие навстречу снимают перед ним шляпы и шапки в знак добровольного преклонения.
(23) И я понял с изумительной наглядностью, что единственная форма власти, допустимая для человека, — это власть творческого гения, добровольно принятая, сладкая, волшебная власть.
(24) Потом прошло ещё пять минут, приехали новые знакомые Льва Николаевича.
(25) И я увидел нового Толстого — Толстого, которому вдруг сделалось тридцать лет: твёрдый голос, ясный взгляд, светские манеры.
(26) С большим вкусом и очень выдержанно рассказывал он следующий анекдот: — Вы знаете, я на днях был болен.
(27) Приехала какая-то депутация, кажется, из Тамбовской губернии, но я не мог их принять у себя в комнате, и они представлялись мне, проходя пред окном...
(28) И вот...
(29) Может, вы помните у меня в «Плодах просвещения» толстую барыню?
(30) Может быть, читали?
(31) Так вот, одна такая барыня подходит и говорит: «Многоуважаемый Лев Николаевич, позвольте принести вам благодарность за те бессмертные произведения, которыми вы порадовали русскую литературу...» Я уже вижу по её глазам, что она ничего не читала моего.
(32) Я спрашиваю: «Что же вам особенно понравилось?» Молчит.
(33) Кто-то ей шепчет сзади: «Война и мир», «Детство и отрочество»...
(34) Она краснеет, растерянно бегает глазами и, наконец, лепечет в совершенном смущении: «Ах да...
(35) Детство отрока...
(36) Военный мир...
(37) И другие...» В это время пришли какие-то англичане, и вот я опять увидал нового Толстого, выдержанного, корректного, европейского аристократа, очень спокойного, щеголявшего безукоризненным английским произношением.
(38) Вот впечатление, которое вынес я от этого человека в течение десяти-пятнадцати минут.
(39) Мне кажется, что, если бы я следил за ним в продолжение нескольких лет, он так же был бы неуловим.
(40) Но я понял в эти несколько минут, что одна из самых радостных и светлых мыслей — это жить в то время, когда живёт этот удивительный человек.
(41) Что высоко и ценно чувствовать и себя также человеком.
(42) Что можно гордиться тем, что мы мыслим и чувствуем с ним на одном и том же прекрасном русском языке.
(43) Что человек, создавший прелестную девушку Наташу, и курчавого Ваську Денисова, и старого мерина Холстомера, и Фру-Фру, и холодно-дерзкого Долохова, и «круглого» Платона Каратаева, воскресивший нам вновь Наполеона, с его подрагивающей ляжкой, и масонов, и солдат, и казаков вместе с очаровательным дядей Брошкой, от которого так уютно пахло немножко кровью, немножко табаком, — что этот многообразный человек, таинственною властью заставляющий нас и плакать, и радоваться, и умиляться, — есть истинный, радостно признанный властитель.
(44) И что власть его — подобная творческой власти Бога — останется навеки, останется даже тогда, когда ни нас, ни наших детей, ни внуков не будет на свете.
(45) Вспоминаю ещё одну маленькую, смешную и трогательную подробность.
(46) Когда я сбегал со сходен, мне встретился капитан парохода, совсем незнакомый мне человек.Я спросил: А вы знаете, кого вы везёте?
(47) И вот я увидел, как сразу просияло его лицо в крепкой радостной улыбке, и, быстро пожав мою руку (так как ему было некогда), он крикнул: Конечно, Толстого!
(48) И это имя было как будто какое-то магическое объединяющее слово, одинаково понятное на всех долготах и широтах земного шара.
(49) Конечно, Льва Толстого!
По Куприну А. И.