Как люди относятся к знаменитостям, своим кумирам? Над этим вопросом размышлял А. И. Куприн, выдающийся русский писатель и переводчик. «Не сотвори себе кумира» гласит популярная цитата. И действительно, некоторые люди создают себе свой собственный образ-идеал, который далеко не всегда совпадает с реальностью. К тому же, поведение известного человека на публике — это не то, чем он является в повседневной жизни.
В приведённом тексте рассказчик повествует о том, как встретил человека, которому посчастливилось увидеть А. С. Пушкина. В памяти этого человека Пушкин запечатлелся как некрасивый, низкий и стеснительный блондин. Такой образ сохранился в его уме с раннего детства. Другой пример — толпа людей на пароходе, принявшая доктора, прибывшего вместе с Л. Н. Толстым, за Максима Горького, «благодаря его косматой и плоской причёске». Этот эпизод говорит о том, что люди даже не знали, как на самом деле выглядел Горький, и единственный запомнившейся для них деталью была его причёска. Облик доктора Волкова совпал с образом писателя, созданным в их головах.
Отвечая на вопрос об отношении людей к выдающимся личностям, рассказчик передаёт собственную историю о встрече с Л. Н. Толстым. Рассказчик был удивлён тем, что вместо «громадного маститого старца» перед ним предстал «среднего роста старик, осторожный и точный в движениях». В очередной раз это наталкивает на мысль о том, что поклонники создают в своём воображении образ, которым восторгаются. Ещё одно явление, поразившее рассказчика — то, как пароходная толпа расступалась и практически преклонялась в знак уважению перед Толстым.
В конце произведения автор подводит нас к такому выводу: несмотря на талант и большую власть в руках Толстого и знаменитостей в целом, они все тоже являются простыми людьми. Позиция автора заключается в том, что нам, соотечественникам гениальных русских писателей стоит гордиться этим.
На мой взгляд, быть знаменитым человеком — это тяжкое бремя, несмотря на имеющиеся у известных личностей привилегии. Поэты, актёры, писатели и певцы вынуждены смиряться с толпами поклонников, постоянно преследующими их, назойливыми журналистами, стремящимися влезть в личную жизнь знаменитости. Популярность всегда сопровождается моральным давлением со стороны общества. Но известные люди, остающиеся приземлёнными людьми и не поддающиеся звёздной болезни, достойны уважения.
В заключение, хочется сказать, что слава — это очень хрупкая вещь, но при этом и тяжёлый груз, который могут выдержать не все. Задача поклонников — дарить максимальную поддержку и любовь своим кумирам. Однако слава часто бежит впереди человека, и создавая в воображении образ своего кумира, поклонники могут разочароваться в нём, а затем и обидеть невинного человека, не оправдавшего глупых ожиданий.
Не так давно я имел счастье говорить с человеком, который в раннем детстве видел Пушкина. У него в памяти не осталось ничего, кроме того, что это был блондин, маленького роста, некрасивый, вертлявый и очень смущённый тем вниманием, которое ему оказывало общество. Уверяю вас, что на этого человека я глядел как на чудо. Пройдёт лет пятьдесят-шестьдесят, и на тех людей, которые видели Толстого при его жизни (да продлит Бог его дни!), будут также глядеть как на чудо. И потому я считаю нелишним рассказать о том, как весной тысяча девятьсот пятого года я видел Толстого. Меня предупредили, что завтра утром Толстой уезжает из Ялты. Ясно помню чудесное утро, весёлый ветер, море — беспокойное, сверкающее — и пароход «Святой Николай», куда я забрался за час до приезда Льва Николаевича. Он прибыл в двуконном экипаже с поднятым верхом. Коляска остановилась, и вот из неё показалась старческая нога в высоком болотном сапоге, ища подножки, потом медленно, по-старчески, вышел Толстой. На нём было коротковатое драповое пальто, высокие сапоги, подержанная шляпа котелком. И этот костюм, вместе с седыми иззелена волосами и длинной струящейся бородой, производил смешное и трогательное впечатление. Меня ему представили. Я не могу сказать, какого цвета у него глаза, потому что я был очень растерян в эту минуту, да и потому, что цвету глаз я не придаю почти никакого значения. Помню пожатие его большой, холодной, негнущейся старческой руки. Помню поразившую меня неожиданность: вместо громадного маститого старца, вроде микеланджеловского Моисея, я увидел среднего роста старика, осторожного и точного в движениях. Помню его утомлённый, старческий, тонкий голос. И вообще он производил впечатление очень старого и больного человека. Но я уже видел, как эти выцветшие от времени, спокойные глаза с маленькими острыми зрачками бессознательно, по привычке, вбирали в себя и ловкую беготню матросов, и подъём лебёдки, и толпу на пристани, и небо, и солнце, и море, и, кажется, души всех нас, бывших в это время на пароходе. 3десь был очень интересный момент: доктора Волкова, приехавшего вместе с Толстым, приняли благодаря его косматой и плоской причёске за Максима Горького, и вся пароходная толпа хлынула за ним. В это время Толстой, как будто даже обрадовавшись минутной свободе, прошёл на нос корабля, туда, где ютятся переселенцы, армяне, татары, беременные женщины, рабочие, потёртые дьяконы, и я видел чудесное зрелище: перед ним с почтением расступались люди, не имевшие о нём никакого представления. Он шёл, как истинный царь, который знает, что ему нельзя не дать дороги. В эту минуту я вспомнил отрывок церковной песни: «Се бо идет Царь славы». И не мог я также не припомнить милого рассказа моей матери о том, как Толстой идёт где-то по одному из московских переулков зимним погожим вечером и как все идущие навстречу снимают перед ним шляпы и шапки в знак добровольного преклонения. И я понял с изумительной наглядностью, что единственная форма власти, допустимая для человека, — это власть творческого гения, добровольно принятая, сладкая, волшебная власть. Потом прошло ещё пять минут, приехали новые знакомые Льва Николаевича. И я увидел нового Толстого — Толстого, которому вдруг сделалось тридцать лет: твёрдый голос, ясный взгляд, светские манеры. С большим вкусом и очень выдержанно рассказывал он следующий анекдот: — Вы знаете, я на днях был болен. Приехала какая-то депутация, кажется, из Тамбовской губернии, но я не мог их принять у себя в комнате, и они представлялись мне, проходя пред окном... и вот... Может, вы помните у меня в «Плодах просвещения» толстую барыню? Может быть, читали? Так вот, одна такая барыня подходит и говорит: «Многоуважаемый Лев Николаевич, позвольте принести вам благодарность за те бессмертные произведения, которыми вы порадовали русскую литературу...» Я уже вижу по её глазам, что она ничего не читала моего. Я спрашиваю: «Что же вам особенно понравилось?» Молчит. Кто-то ей шепчет сзади: «Война и мир», «Детство и отрочество»... Она краснеет, растерянно бегает глазами и, наконец, лепечет в совершенном смущении: «Ах да... детство отрока... военный мир... и другие...» В это время пришли какие-то англичане, и вот я опять увидал нового Толстого, выдержанного, корректного, европейского аристократа, очень спокойного, щеголявшего безукоризненным английским произношением. Вот впечатление, которое вынес я от этого человека в течение десяти-пятнадцати минут. Мне кажется, что, если бы я следил за ним в продолжение нескольких лет, он так же был бы неуловим. Но я понял в эти несколько минут, что одна из самых радостных и светлых мыслей — это жить в то время, когда живёт этот удивительный человек. Что высоко и ценно чувствовать и себя также человеком. Что можно гордиться тем, что мы мыслим и чувствуем с ним на одном и том же прекрасном русском языке. Что человек, создавший прелестную девушку Наташу, и курчавого Ваську Денисова, и старого мерина Холстомера, и Фру-Фру, и холодно-дерзкого Долохова, и «круглого» Платона Каратаева, воскресивший нам вновь Наполеона, с его подрагивающей ляжкой, и масонов, и солдат, и казаков вместе с очаровательным дядей Брошкой, от которого так уютно пахло немножко кровью, немножко табаком, — что этот многообразный человек, таинственною властью заставляющий нас и плакать, и радоваться, и умиляться, — есть истинный, радостно признанный властитель. И что власть его — подобная творческой власти Бога — останется навеки, останется даже тогда, когда ни нас, ни наших детей, ни внуков не будет на свете. Вспоминаю ещё одну маленькую, смешную и трогательную подробность. Когда я сбегал со сходен, мне встретился капитан парохода, совсем незнакомый мне человек.Я спросил: А вы знаете, кого вы везёте? И вот я увидел, как сразу просияло его лицо в крепкой радостной улыбке, и, быстро пожав мою руку (так как ему было некогда), он крикнул: Конечно, Толстого! И это имя было как будто какое-то магическое объединяющее слово, одинаково понятное на всех долготах и широтах земного шара. Конечно, Льва Толстого!