«Можно ли оправдать дурной поступок?» — такова проблема, которая интересует В.П. Астафьева, автора предложенного текста. Его позиция заключается в следующем: даже в условиях войны и голода совершённый проступок не может быть оправдан, а истинное раскаяние требует не слов, а действий, направленных на исправление себя.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. Рассказчик, находясь на грани физического истощения, крадёт полбуханки хлеба у своих товарищей. Он осознаёт низость своего поступка: «У меня вспыхнула мыслишка… о находчивости, трусливая, гаденькая и унылая». Этот пример свидетельствует о том, что в экстремальных обстоятельствах человек может поддаться слабости, но внутренний голос совести сразу же обличает его. Герой не ищет оправданий, как раньше, когда «находил для себя оправдание» в мелких проступках. Теперь он чувствует «невозможность оправдать себя перед самим собой», что подчёркивает нравственную недопустимость подобных действий даже в условиях выживания.
Кроме того, автор акцентирует внимание на том, как рассказчик пытается искупить вину. После позора, пережитого перед товарищами, он совершает «мелкие поступки»: первым лезет под обстрел, делится едой, берёт на себя тяжёлую работу. Эти действия, хотя и остаются незамеченными окружающими, помогают ему «завоевать самоуважение». Автор этим подводит нас к мысли, что истинное раскаяние проявляется не в самооправданиях, а в постоянном стремлении стать лучше.
Смысловая связь между примерами — противопоставление. В первом случае герой совершает поступок, который кажется ему неоправданным даже в условиях войны, во втором — через действия доказывает себе, что способен на нравственное возрождение. Именно это противопоставление раскрывает главную мысль: дурной поступок нельзя оправдать, но можно искупить, если честно признать ошибку и измениться.
Я согласен с позицией автора. Действительно, попытки найти оправдание злу лишь усугубляют внутренний разлад, тогда как осознание вины и работа над собой возвращают человеку достоинство. Например, в пьесе А.П. Чехова «Вишнёвый сад» Лопахин, вырубая сад, оправдывает свой поступок экономической необходимостью. Однако его действия, хотя и логичные с практической точки зрения, несут в себе моральную ущербность: разрушение красоты и памяти ради прибыли. Чехов показывает, что даже рациональные аргументы не могут скрыть духовную пустоту такого «оправдания».
Итак, дурной поступок, какими бы причинами он ни был вызван, остаётся проявлением слабости. Оправдание не снимает вины — лишь искреннее раскаяние и стремление исправиться позволяют человеку сохранить себя в собственных глазах. Как пишет Астафьев: «Ничего не бывает страшнее, чем чувствовать невозможность оправдать себя перед самим собой». Эти слова становятся напоминанием о том, что нравственная чистота важнее любых обстоятельств.
(7)Через полчаса старшина вернулся.
(8)– Ребята! – объявил он вдохновенно. (9)– Удалось вышибить по двести пятьдесят граммов хлеба и по пятнадцать граммов сахара! (10)Кто со мной получать хлеб? (11)– Давай ты! (12)Я лежал рядом, и старшина ткнул в меня пальцем.
(13)В ту самую секунду у меня вспыхнула мыслишка… трусливая, гаденькая и унылая. (14)Тащился я с плащ-палаткой за старшиной, а мыслишка жила и заполняла меня отравой. (15)Я расстилал плащ-палатку на затоптанном крыльце, и у меня дрожали руки. (16)Старшина на секунду отвернулся, и я сунул полбуханки под крыльцо, завернул хлеб в плащ-палатку, взвалил её себе на плечо.
(17)Только идиот может рассчитывать, что старшина не заметит исчезновения перерубленной пополам буханки. (18)Я вор, и сейчас, через несколько минут, это станет известно. (19)Тем, кто, как и я, пятеро суток ничего не ел. (20)Как и я!
(21)В жизни мне случалось делать нехорошее: врал учителям, чтоб не поставили двойку, не раз давал слово не драться и не сдерживал слова, однажды на рыбалке я снял с чужого крюка толстого голавля. (22)Но всякий раз я находил для себя оправдание: не выучил задание – надо было дочитать книгу; подрался снова, так тот сам полез первый. (23)Теперь я и не искал оправданий. (24)Ох, если б можно вернуться, достать спрятанный хлеб, положить его обратно в плащ-палатку!
(25)С обочины дороги навстречу нам с усилием стали подыматься солдаты. (26)Хмурые, тёмные лица, согнутые спины, опущенные плечи. (27)Старшина распахнул плащ-палатку, и хлеб был встречен почтительным молчанием. (28)В этой-то почтительной тишине и раздался вопрос.
(29)– А где?.. (30)Тут полбуханка была!
(31)Произошло лёгкое движение, тёмные лица повернулись ко мне, со всех сторон – глаза, глаза, жуткая насторожённость в них.
(32)– Эй ты! (33)Где?! (34)Тебя спрашиваю!
(35)Я молчал. (36)А пыльные люди с тёмными лицами обступали меня.
(37)Пожилой солдат, выбеленно голубые глаза, изрытые морщинами щёки, сивый от щетины подбородок, голос без злобы:
(38)– Лучше, парень, будет, коли признаешься.
(39)В голосе пожилого солдата – крупица странного, почти неправдоподобного сочувствия. (40)А оно нестерпимее, чем ругань и изумление.
(41)– Да что с ним разговаривать!
(42)Один из парней вскинул руку. (43)И я невольно дёрнулся.
(44)А парень просто поправил на голове пилотку.
(45)– Не бойся! – с презрением проговорил он. (46)– Бить тебя… (47)Руки пачкать.
(48)И неожиданно я увидел, что окружавшие меня люди поразительно красивы – тёмные, измученные походом, голодные, но лица какие-то гранёные, чётко лепные. (49)Среди красивых людей – я уродлив.
(50)Ничего не бывает страшнее, чем чувствовать невозможность оправдать себя перед самим собой. (51)Мне повезло, в роте связи гвардейского полка, куда я попал, не оказалось никого, кто видел бы мой позор. (52)Мелкими поступками раз за разом я завоёвывал себе самоуважение – лез первым на обрыв линии под шквальным обстрелом, старался взвалить на себя катушку с кабелем потяжелей; если удавалось получить у повара лишний котелок супа, не считал это своей добычей, всегда с кем-то делил его. (53)И никто не замечал моих альтруистических «подвигов», считали – нормально. (54)А это-то мне и было нужно, я не претендовал на исключительность, не смел и мечтать стать лучше других.
(55)Больше в жизни я не воровал. (56)Как-то не приходилось.
(По В. Астафьеву)