(1) На огромном отдалении Таню теперь он видел девочкой с румянцем волнения на щеках, с жалким, испуганным, растерянным взглядом, а на руках — грудной ребёнок, и Митя, трёхлетний, прижался, обхватил её ногу.
(2) Волнение старших передалось ему, он держался за мать, крепился, чтоб не заплакать.
(3) Такими он их оставил и уже никогда не увидел больше.
(4) И никто, ни одна живая душа в целом мире не помнит, не знает про них, как будто и не жили на свете.
(5) Маленького, грудного, он ещё не успел как следует ощутить, ещё не взял в сердце.
(6) И легче младенцу: страха не ведал, не знал, что жил, не сознавал, что отнимают.
(7) Но три года Митиной жизни, всё это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым всё уже становилось интересно...
(8) И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.
(9) В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло, Николаю Ивановичу не раз говорили: «У тебя была броня — и ты не воспользовался?
(10) Но почему?»
(11) И ещё так говорили: «Тыл во время войны — это тот же передний край».
(12) Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы.
(13) И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете.
(14) Но не объяснишь, если уже объяснять надо.
(15) Таня с детьми оставалась в тылу, думать не думалось, что и сюда война докатится.
(16) Если и боялась Таня, так только за него.
(17) Но он всё же забежал к Фёдоровскому взять с него слово.
(18) Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года.
(19) Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило.
(20) И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но, на счастье, они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет. «
(21) Я тебя не понимаю, — с долей официального недовольства в голосе, как полагалось в официальном месте, говорил Фёдоровский, заведя его к себе, но не садясь, не давая примера садиться. —
(22) Ты что, действительно допускаешь возможность, ты мысль такую мог допустить, что враг придёт сюда?
(23) Ты знаешь, как называются подобные настроения?»
(24) Под рукой на маленьком столике телефонные аппараты, сам Фёдоровский — в полувоенном, в гимнастёрке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: «Одно тебя извиняет: на фронт идёшь».
(25) Не раз потом вспоминалось Николаю Ивановичу всё это, и «настроения», и полувоенный его костюм — дань времени, а машина стояла у подъезда наготове, и когда фронт придвинулся, в ней Фёдоровский и укатил.
(26) Теперь забыты многие слова и то, что они означали для человека, не в каждом словаре найдёшь слово «лишенец».
(27) Родители Фёдоровского были лишенцы.
(28) Держали они какую-то небольшую торговлишку в период нэпа и в дальнейшем, причисленные за это к эксплуататорским классам, были лишены избирательных и прочих гражданских прав.
(29) Если бы не отец Николая Ивановича, который в своей жизни многим людям помог, что ему и припомнили в дальнейшем, невесёлое будущее ожидало Фёдоровского.
(30) Человек старых понятий, участник революции ещё девятьсот пятого года, отец говорил: «Способный юноша, зачем его лишать чего-то?
(31) Зачем самим лишаться?
(32) Страна не должна лишаться толковых людей».
(33) И Фёдоровского приняли на рабфак, и способный юноша, вначале приниженный, за всё благодаривший, стал выправляться, расти, как придавленный росток из-под камня.
(34) Из таких, кто всего был лишён, пережил страх, а потом допущен, приближен, из них во все времена выходили самые непреклонные служаки, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе.
(35) Они, если и там оказывались, — по ту сторону фронта, то и там точно так же служили силе, становились первыми ревнителями порядка.
(36) По всем человеческим понятиям Николай Иванович считал, что уж с такой просьбой — предупредить Таню, если станет опасно, не в машину взять с собой, предупредить только, чтобы она смогла вовремя эвакуироваться с детьми, — о таком пустяке мог он попросить.
(37) Тем более что он уходил на фронт, а Фёдоровский оставался. «
(38) Вот тебе моё слово, — выходя из-за стола с телефонами, одновременно хмурясь, но и прощая, уже наученный этой игре, сладость испытывая от неё, говорил Фёдоровский. —
(39) Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно.
(40) Вот тебе моё слово и вот тебе моя рука!»
(41) Глупые старые представления о долге, о благодарности.
(42) От людей, помнящих, кем ты был, знающих твоё прошлое, от таких людей избавляются, а не долги им отдают.
(43) Но поздно это узнаётся, самое главное всегда узнаётся задним числом.
(44) Да и семья их жила другими понятиями.
(45) Ему бы сказать Тане: «Станет опасно — решай сама, не жди».
(46) Но он хотел как лучше, а Таня привыкла его слушать, он старше, умней.
(47) И ждала до последнего.
(48) Верила.
(49) После войны разыскал он Фёдоровского уже в Москве, и кабинет был значительней, и телефонов побольше под рукой. «
(50) Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрёкшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Фёдоровский. —
(51) Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — ещё соседке.
(52) Вот так и возникает элемент паники...»
(53) В кабинет уже входили почтительные, прилично одетые люди с папками для доклада, похожие друг на друга.
(54) Все они смотрели неодобрительно, тут повышать голос, громко разговаривать не полагалось. «
(55) Но тебя машина ждала внизу!»
(56) Только это и сказал.
(57) И ещё обложил напоследок.
(58) И потом долго жгло, что ничего не сделал, проклятое это интеллигентское, с детства въевшееся в кровь, не дало переступить.
(59) А что можно сделать, разве изменишь?
(По Г. Бакланову)
По Бакланову Г. Я.