Война — это страшное время, которое заставляет смотреть на многие жизненные ситуации другими глазами. Она испытывает в той или иной степени характер и нравственные принципы каждого. В чём же проявляется равнодушие людей в эти страшные годы и чем оно может быть вызвано?
В центре внимания читателя трагическая история, которая сломала жизнь героя и навсегда оставила боль и горечь в его сердце: в начале Великой Отечественной войны он, отправляясь добровольцем на фронт, оставляет в тылу своих близких в надежде, что его товарищ в случае опасности сможет предупредить их. Автор акцентирует наше внимание на сцене, когда Николай Иванович обращается с, казалось бы, пустяковой просьбой к Федоровскому, которого он считал близким своей семье. Герой просит своего товарища предупредить его жену об опасности, если «придет враг». Федоровский отвечает «с долей офицерского недовольства в голосе», но при этом соглашается и дает обещание Николаю Ивановичу: «Вот тебе мое слово и вот тебе моя рука!». Г. Бакланов уделяет особое внимание этому фрагменту: несмотря на то, что Федоровский «не имел права одобрять подобные настроения», он соглашается помочь сослуживцу по человеческим соображениям.
Однако настоящим лицемером Федоровский предстаёт перед нами в сцене финального объяснения героев, когда Николай Иванович пытается добиться от него правды. «Верный служака», ставший в результате причиной гибели всех близких героя, ни в чем не раскаивается, не просит прощения, не скорбит. Наоборот, он уверен в своей правоте, ведь он не предупредил жену Николая Ивановича, потому что «боролся» с недопустимой в годы войны паникой: но мы понимаем, что это всего лишь самозащита трусливого и абсолютно равнодушного к чужой боли чиновника. Но он пытается изобразить из себя жертву обстоятельств: «Я не имел права… Как вы все простых вещей не понимаете?.. я Тане, Таня — подруге, та — ещё соседке. Вот так и возникает элемент паники…».
Автор дает понять читателям, что Федоровский, будучи в лучшем положении, чем герой, оказывается равнодушен к просьбам окружающих: его беспокоит только собственное благополучие и положение в обществе.
Сопоставляя эти фрагменты, мы можем заметить, что то, что для одних является естественным порывом, проявлением человеческого долга, другим — чуждо, потому что они думают только о себе. Не случайно, в обоих фрагментах упоминается о машине, которая всегда ждала Федоровского на случай опасности: «Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это много значило».
Позиция автора предельно ясна: равнодушие проявляется в том, что люди во время войны руководствуются только правилами, забывая о человечности. Такое отношение к окружающим вызвано чрезмерным эгоизмом и бессердечностью. Я полностью согласна с мнением автора. Действительно, во время войны многие люди забывают про близких и идут на многое ради спасения собственной жизни и статуса. Мне вспоминается герой романа Л. Н. Толстого «Война и мир» Берг, который во время эвакуации из осажденной Москвы пользуется горем и смятением людей, покупая их редкие и ценные вещи подешевле. Его не волнует судьба отечества — он смотрит только в свой карман.
Таким образом, подводя итог всему вышесказанному, можно сделать вывод о том, что война — самое страшное время для встречи с безразличным человеком, потому что именно в эти страшные годы бесчеловечность может обернуться гибелью самого человека или его близких.
(5) Маленького, грудного, он еще не успел как следует ощутить, еще не взял в сердце. (6) И легче младенцу: страха не ведал, не знал, что жил, не сознавал, что отнимают. (7) Но три года Митиной жизни, все это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым все уже становилось интересно... (8) И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.
(9) В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло, Николаю Ивановичу не раз говорили: "У тебя была броня —и ты не воспользовался? (10) Но почему?" (11) И еще так говорили: "Тыл во время войны — это тот же передний край". (12) Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы. (13) И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете. (14) Но не объяснишь, если уже объяснять надо.
(15) Таня с детьми оставалась в тылу, думать не думалось, что и сюда война докатится. (16) Если и боялась Таня, так только за него. (17) Но он все же забежал к Федоровскому взять с него слово. (18) Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года. (19) Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило. (20) И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но, на счастье, они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет.
(21) "Я тебя не понимаю, - с долей официального недовольства в голосе, как полагалась в официальном месте, говорил Федоровский, заведя его к себе, но не садясь, не давая примера садиться. (22)— Ты что, действительно допускаешь возможность, ты мысль такую мог допустить, что враг придет сюда? (23) Ты знаешь, как называются подобные настроения?"
(24) Под рукой на маленьком столике телефонные аппараты, сам Федоровский - в полувоенном, в гимнастерке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: "Одно тебя извиняет: на фронт идешь".
(25) Не раз потом вспоминалось Николаю Ивановичу все это, и "настроения", и полувоенный его костюм — дань времени, а машина стояла у подъезда наготове, и когда фронт придвинулся, в ней Федоровский и укатил.
(26) Теперь забыты многие слова и то, что они означали для человека, не в каждом словаре найдешь слово "лишенец". (27) Родители Федоровского были лишенцы. (28) Держали они какую-то небольшую торговлишку в период нэпа и в дальнейшем, причисленные за это к эксплуататорским классам, были лишены избирательных и прочих гражданских прав.
(29) Если бы не отец Николая Ивановича, который в своей жизни многим людям помог, что ему и припомнили в дальнейшем, невеселое будущее ожидало Федоровского. (30) Человек старых понятий, участник революции еще девятьсот пятого года, отец говорил: "Способный юноша, зачем его лишать чего-то? (31) Зачем самим лишаться? (32) Страна не должна лишаться толковых людей". (33) И Федоровского приняли на рабфак, и способный юноша, вначале приниженный, за все благодаривший, стал выправляться, расти, как придавленный росток из-под камня.
(34) Из таких, кто всего был лишен, пережил страх, а потом допущен, приближен, из них во все времена выходили самые непреклонные служаки, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе. (35) Они, если и там оказывались, — по ту сторону фронта, то и там точно так же служили силе, становились первыми ревнителями порядка.
(36) По всем человеческим понятиям Николай Иванович считал, что уж с такой просьбой — предупредить Таню, если станет опасно, не в машину взять с собой, предупредить только, чтобы она смогла вовремя эвакуироваться с детьми, — о таком пустяке мог он попросить. (37) Тем более что он уходил на фронт, а Федоровский оставался. (38) "Вот тебе мое слово,— выходя из-за стола с телефонами, одновременно хмурясь, но и прощая, уже наученный этой игре, сладость испытывая от нее, говорил Федоровский. (39) — Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно. (40) Вот тебе мое слово и вот тебе моя рука!"
(41) Глупые старые представления о долге, о благодарности. (42) От людей, помнящих, кем ты был, знающих твое прошлое, от таких людей избавляются, а не долги им отдают. (43) Но поздно это узнается, самое главное всегда узнается задним числом. (44) Да и семья их жила другими понятиями. (45) Ему бы сказать Тане: "Станет опасно — решай сама, не жди". (46) Но он хотел как лучше, а Таня привыкла его слушать, он старше, умней. (47) И ждала до последнего. (48) Верила. (49) И приняла смерть от рук фашистов вместе с детьми.
(50) После войны разыскал он Федоровского уже в Москве, и кабинет был значительней, и телефонов побольше под рукой. (51) "Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрекшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Федоровский. — (52) Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — еще соседке. (53) Вот так и возникает элемент паники..."
(54) В кабинет уже входили почтительные, прилично одетые люди с папками для доклада, похожие друг на друга. (55) Все они смотрели неодобрительно, тут повышать голос, громко разговаривать не полагалось. (56) "Но тебя машина ждала внизу!", - только это и сказал.
(57) И потом долго жгло, что ничего не сделал, проклятое это интеллигентское, с детства въевшееся в кровь, не дало переступить. (58) А что можно сделать, разве что-нибудь изменишь?