Нарушение обещаний. На огромном отдалении Таню теперь он видел девочкой с румянцем волнения на щеках

(1) На огромном отдалении Таню теперь он видел девочкой с румянцем волнения на щеках, с жалким, испуганным, растерянным взглядом, а на руках — грудной ребёнок, и Митя, трёхлетний, прижался, обхватил её ногу. (2) Волнение старших передалось ему, он держался за мать, крепился, чтоб не заплакать. (3) Такими он их оставил и уже никогда не увидел больше. (4) И никто, ни одна живая душа в целом мире не помнит, не знает про них, как будто и не жили на свете.

(5) Маленького, грудного, он ещё не успел как следует ощутить, ещё не взял в сердце. (6) И легче младенцу: страха не ведал, не знал, что жил, не сознавал, что отнимают. (7) Но три года Митиной жизни, всё это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым всё уже становилось интересно... (8) И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.

(9) В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло, Николаю Ивановичу не раз говорили: «У тебя была броня — и ты не воспользовался? (10) Но почему?» (11) И ещё так говорили: «Тыл во время войны — это тот же передний край». (12) Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы. (13) И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете. (14) Но не объяснишь, если уже объяснять надо.

(15) Таня с детьми оставалась в тылу, думать не думалось, что и сюда война докатится. (16) Если и боялась Таня, так только за него. (17) Но он всё же забежал к Фёдоровскому взять с него слово. (18) Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года. (19) Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило. (20) И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но, на счастье, они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет. «(21) Я тебя не понимаю, — с долей официального недовольства в голосе, как полагалось в официальном месте, говорил Фёдоровский, заведя его к себе, но не садясь, не давая примера садиться. — (22) Ты что, действительно допускаешь возможность, ты мысль такую мог допустить, что враг придёт сюда? (23) Ты знаешь, как называются подобные настроения?»

(24) Под рукой на маленьком столике телефонные аппараты, сам Фёдоровский — в полувоенном, в гимнастёрке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: «Одно тебя извиняет: на фронт идёшь».

(25) Не раз потом вспоминалось Николаю Ивановичу всё это, и «настроения», и полувоенный его костюм — дань времени, а машина стояла у подъезда наготове, и когда фронт придвинулся, в ней Фёдоровский и укатил.

(26) Теперь забыты многие слова и то, что они означали для человека, не в каждом словаре найдёшь слово «лишенец». (27) Родители Фёдоровского были лишенцы. (28) Держали они какую-то небольшую торговлишку в период нэпа и в дальнейшем, причисленные за это к эксплуататорским классам, были лишены избирательных и прочих гражданских прав. (29) Если бы не отец Николая Ивановича, который в своей жизни многим людям помог, что ему и припомнили в дальнейшем, невесёлое будущее ожидало Фёдоровского. (30) Человек старых понятий, участник революции ещё девятьсот пятого года, отец говорил: «Способный юноша, зачем его лишать чего-то? (31) Зачем самим лишаться? (32) Страна не должна лишаться толковых людей». (33) И Фёдоровского приняли на рабфак, и способный юноша, вначале приниженный, за всё благодаривший, стал выправляться, расти, как придавленный росток из-под камня.

(34) Из таких, кто всего был лишён, пережил страх, а потом допущен, приближен, из них во все времена выходили самые непреклонные служаки, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе. (35) Они, если и там оказывались, — по ту сторону фронта, то и там точно так же служили силе, становились первыми ревнителями порядка.

(36) По всем человеческим понятиям Николай Иванович считал, что уж с такой просьбой — предупредить Таню, если станет опасно, не в машину взять с собой, предупредить только, чтобы она смогла вовремя эвакуироваться с детьми, — о таком пустяке мог он попросить. (37) Тем более что он уходил на фронт, а Фёдоровский оставался. «(38) Вот тебе моё слово, — выходя из-за стола с телефонами, одновременно хмурясь, но и прощая, уже наученный этой игре, сладость испытывая от неё, говорил Фёдоровский. — (39) Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно. (40) Вот тебе моё слово и вот тебе моя рука!»

(41) Глупые старые представления о долге, о благодарности. (42) От людей, помнящих, кем ты был, знающих твоё прошлое, от таких людей избавляются, а не долги им отдают. (43) Но поздно это узнаётся, самое главное всегда узнаётся задним числом. (44) Да и семья их жила другими понятиями. (45) Ему бы сказать Тане: «Станет опасно — решай сама, не жди». (46) Но он хотел как лучше, а Таня привыкла его слушать, он старше, умней. (47) И ждала до последнего. (48) Верила.

(49) После войны разыскал он Фёдоровского уже в Москве, и кабинет был значительней, и телефонов побольше под рукой. «(50) Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрёкшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Фёдоровский. — (51) Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — ещё соседке. (52) Вот так и возникает элемент паники...» (53) В кабинет уже входили почтительные, прилично одетые люди с папками для доклада, похожие друг на друга. (54) Все они смотрели неодобрительно, тут повышать голос, громко разговаривать не полагалось. «(55) Но тебя машина ждала внизу!» (56) Только это и сказал. (57) И ещё обложил напоследок. (58) И потом долго жгло, что ничего не сделал, проклятое это интеллигентское, с детства въевшееся в кровь, не дало переступить. (59) А что можно сделать, разве изменишь?
(По Г. Бакланову)