В данном для анализа тексте автором обозначена проблема равнодушия в военное время.
В тексте повествуется о некотором Федоровском, которому его товарищ Сергей Иванович доверил (фактически) судьбу своей семьи, попросив его сообщить в случае чего его жене о необходимости скорой эвакуации. Рассказчик подчёркивает обстоятельства, при которых подобное обещание было дано Федоровским: «с долей официального недовольства в голосе, как полагалось в официальном месте» Федоровский осуждает допущение Сергеем Ивановичем возможной оккупации этих мест, рассказчик указывает и на «полувоенный его (Федоровского) костюм — дань времени». При всём этом, «помпезность» при даче обещания также присутствует. Федоровский говорит: «Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно. Вот тебе мое слово и вот тебе моя рука!». Таким образом, рассказчик очень чётко описывает ситуацию, при которой Федоровским было дано обещание: снисхождение до просьб своего товарища (смотрит на него сверху вниз) со стороны Федоровского, торжественность в голосе, когда герой его даёт (на что указывают восклицательные предложения).
Насколько много деталей рассказчик уделяет моменту, когда обещание было дано, настолько малая доля в тексте уделяется рассказчиком описанию деталей, при которых это обещание было не сдержано (что привело к смерти семьи его товарища). Буквально, все действия и объяснения действий Федоровского объяснены им же в следующей фразе» «Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрекшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Федоровский. — Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — ещё соседке. Вот так и возникает элемент паники...». Заметим, что Федоровский опять говорит с позиций силы, в его речи опять замечаем снисхождение до Сергея Ивановича: «как вы простых вещей не понимаете?». Также, эта фраза, фактически. И разоблачает Федоровского, ведь тоже самое он мог бы сказать Сергею Ивановичу много прежде, в момент дачи обещания. Это говорит только о том, что Федоровский совершенно равнодушный к окружающим, ведь он искренно не осознаёт своей личной ответственности за несдержанное обещание и за смерть близких Сергея Ивановича.
Итак, в данном тесте рассказчик указывает на то, что равнодушие, свойственное многим из нас, совершенно не приемлемо во время войны и именно она его облачает. Федоровский действовал по букве закона, забывая о моральных ценностях: о чести, о долге перед семьёй Сергея Ивановича, о благодарности за всё то, что семья Сергея Ивановича сделала ему. Всё, чем он руководствуется — это буква закона, ведь именно такими заученными фразами он говорит (рассказчик не зря постоянно указывает на официальность его речи и позиции).
Равнодушие, таким образом, по мнению рассказчика (которого мы можем обозначить и как автора, так как рассказчик говорит в данном тесте словами автора и отражает его позицию) состоит в следовании букве закона и возникает в момент, когда мы перестаём или вообще не осознаём (или не хотим осознавать) свою личную ответственность за то, что происходит вокруг, то есть предаём свои моральные устои. В период войны последствия нашего малодушия могут быть наиболее печальными, насколько возможно, так как в период войны на карту поставлено самое дорогое — жизнь миллионов людей.
Я согласен с точкой зрения автора. Я искренне убеждён в том, что именно понимание долга и ответственности ведут к проявлению человечности, как мы наблюдаем это на примере Сергея Ивановича. И, наоборот, когда мы забываем о долге, чести, данных нами обещаний, то нашими действиями начинают руководить законы, которые далеко не всегда правы, так как часто отражают волю отдельных людей (не известно, насколько моральны они).
В произведении Василя Быкова «Обелиск» учитель сельских ребят Мороз Алесь Иванович осознаёт свою собственную ответственность за ребят, которых он учил до войны, которые попали к немцам и которых немцы собирались убить, если он не явится к ним. Несмотря на то, что все понимали, что, скорее всего, он никак не исправит ситуацию и ребят не отпустят, даже если он к ним явится (хотя немцы обещали это сделать), Алесь Мороз просто не мог поступить иначе. Его неравнодушие не смогло вызволить ребят (его повели на повешение вместе с ребятами, но он смог спасти одного из ребят. Пока он отвлекал немцев, один из мальчиков смог рвануть в лес и хотя его сильно ранили пули стрелявших в него немцев, мальчик выжил, так как был найден и спасён местными жителями. Таким образом, жертва учителя Мороза оказалась ненапрасной.
Итак, равнодушие как в мирное, так и (особенно) в военное время возникает из-за того, что люди забывают про свою личную ответственность перед окружающими, перед обществом. Пример Алеся Мороза из «Обелиска» показывает, что нельзя ставить даже собственную жизнь выше моральных ценностей.
(5) Маленького, грудного, он еще не успел как следует ощутить, еще не взял в сердце. (6) И легче младенцу: страха не ведал, не знал, что жил, не сознавал, что отнимают. (7) Но три года Митиной жизни, все это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым все уже становилось интересно... (8) И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.
(9) В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло, Николаю Ивановичу не раз говорили: "У тебя была броня —и ты не воспользовался? (10) Но почему?" (11) И еще так говорили: "Тыл во время войны — это тот же передний край". (12) Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы. (13) И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете. (14) Но не объяснишь, если уже объяснять надо.
(15) Таня с детьми оставалась в тылу, думать не думалось, что и сюда война докатится. (16) Если и боялась Таня, так только за него. (17) Но он все же забежал к Федоровскому взять с него слово. (18) Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года. (19) Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило. (20) И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но, на счастье, они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет.
(21) "Я тебя не понимаю, - с долей официального недовольства в голосе, как полагалась в официальном месте, говорил Федоровский, заведя его к себе, но не садясь, не давая примера садиться. (22)— Ты что, действительно допускаешь возможность, ты мысль такую мог допустить, что враг придет сюда? (23) Ты знаешь, как называются подобные настроения?"
(24) Под рукой на маленьком столике телефонные аппараты, сам Федоровский - в полувоенном, в гимнастерке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: "Одно тебя извиняет: на фронт идешь".
(25) Не раз потом вспоминалось Николаю Ивановичу все это, и "настроения", и полувоенный его костюм — дань времени, а машина стояла у подъезда наготове, и когда фронт придвинулся, в ней Федоровский и укатил.
(26) Теперь забыты многие слова и то, что они означали для человека, не в каждом словаре найдешь слово "лишенец". (27) Родители Федоровского были лишенцы. (28) Держали они какую-то небольшую торговлишку в период нэпа и в дальнейшем, причисленные за это к эксплуататорским классам, были лишены избирательных и прочих гражданских прав.
(29) Если бы не отец Николая Ивановича, который в своей жизни многим людям помог, что ему и припомнили в дальнейшем, невеселое будущее ожидало Федоровского. (30) Человек старых понятий, участник революции еще девятьсот пятого года, отец говорил: "Способный юноша, зачем его лишать чего-то? (31) Зачем самим лишаться? (32) Страна не должна лишаться толковых людей". (33) И Федоровского приняли на рабфак, и способный юноша, вначале приниженный, за все благодаривший, стал выправляться, расти, как придавленный росток из-под камня.
(34) Из таких, кто всего был лишен, пережил страх, а потом допущен, приближен, из них во все времена выходили самые непреклонные служаки, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе. (35) Они, если и там оказывались, — по ту сторону фронта, то и там точно так же служили силе, становились первыми ревнителями порядка.
(36) По всем человеческим понятиям Николай Иванович считал, что уж с такой просьбой — предупредить Таню, если станет опасно, не в машину взять с собой, предупредить только, чтобы она смогла вовремя эвакуироваться с детьми, — о таком пустяке мог он попросить. (37) Тем более что он уходил на фронт, а Федоровский оставался. (38) "Вот тебе мое слово,— выходя из-за стола с телефонами, одновременно хмурясь, но и прощая, уже наученный этой игре, сладость испытывая от нее, говорил Федоровский. (39) — Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно. (40) Вот тебе мое слово и вот тебе моя рука!"
(41) Глупые старые представления о долге, о благодарности. (42) От людей, помнящих, кем ты был, знающих твое прошлое, от таких людей избавляются, а не долги им отдают. (43) Но поздно это узнается, самое главное всегда узнается задним числом. (44) Да и семья их жила другими понятиями. (45) Ему бы сказать Тане: "Станет опасно — решай сама, не жди". (46) Но он хотел как лучше, а Таня привыкла его слушать, он старше, умней. (47) И ждала до последнего. (48) Верила. (49) И приняла смерть от рук фашистов вместе с детьми.
(50) После войны разыскал он Федоровского уже в Москве, и кабинет был значительней, и телефонов побольше под рукой. (51) "Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрекшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Федоровский. — (52) Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — еще соседке. (53) Вот так и возникает элемент паники..."
(54) В кабинет уже входили почтительные, прилично одетые люди с папками для доклада, похожие друг на друга. (55) Все они смотрели неодобрительно, тут повышать голос, громко разговаривать не полагалось. (56) "Но тебя машина ждала внизу!", - только это и сказал.
(57) И потом долго жгло, что ничего не сделал, проклятое это интеллигентское, с детства въевшееся в кровь, не дало переступить. (58) А что можно сделать, разве что-нибудь изменишь?