В чём заключается нравственная ответственность человека перед теми, кто ему доверился и кто когда-то помог ему встать на ноги? Именно эту сложную проблему поднимает в своём тексте Г. Я. Бакланов, размышляя о судьбе Николая Ивановича и его семьи.
Позиция автора однозначна: предательство доверия и забвение долга перед прошлым – страшный грех, который неизбежно оборачивается трагедией для тех, кто верил. Бакланов на примере истории Фёдоровского показывает, что люди, «кто всего был лишён, пережил страх, а потом допущен, приближен», часто становятся «самыми непреклонными служаками, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе». Такое забвение личного долга и искренней благодарности приводит к нравственной глухоте.
Чтобы понять глубину авторской мысли, обратимся к двум ключевым эпизодам. Первый – сцена прощания и просьба Николая Ивановича к Фёдоровскому. Герой, уходя на фронт, просит, казалось бы, о «пустяке»: предупредить жену Таню, если станет опасно, чтобы она успела эвакуироваться с детьми. Он надеется на давнее знакомство и на то, что Фёдоровский, обязанный пробиться в жизни благодаря отцу Николая Ивановича, не откажет. Автор подчёркивает, что, несмотря на «долю официального недовольства» и игру в «настроения», Фёдоровский даёт слово: «Вот тебе моё слово и вот тебе моя рука!». Этот пример-иллюстрация показывает, насколько сильна была вера героя в человеческую порядочность и данное обещание.
Второй пример – трагическое послевоенное объяснение. Когда Николай Иванович разыскал Фёдоровского в Москве, тот цинично оправдывается: «Я не имел права... Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — ещё соседке. Вот так и возникает элемент паники...». Вместо того чтобы исполнить элементарный долг, он пожертвовал жизнями тех, кто доверился ему, ради сохранения своего положения и страха перед «паникой». В этом эпизоде раскрывается истинное лицо человека, для которого карьера и власть оказались важнее памяти и элементарной человечности. Между этими примерами очевидна причинно-следственная связь: данное когда-то слово и обещание стали причиной ложного спокойствия Тани (она «верила»), а последующее предательство Фёдоровского привело к непоправимой трагедии – гибели семьи. Автор подводит нас к мысли, что формальное отношение к долгу и игра в значимость убивают самое дорогое.
Я полностью согласен с позицией Г. Я. Бакланова. Действительно, человек, который, получив помощь и поддержку, в ответ предаёт своих благодетелей, теряет право называться человеком. Он разрушает не только судьбы других, но и собственную душу, лишаясь способности к состраданию. В качестве примера, подтверждающего эту мысль, можно вспомнить героя поэмы Н. В. Гоголя «Мёртвые души» Павла Ивановича Чичикова. Он также начал свой путь благодаря помощи учителя, но, когда тот оказался в бедности, бездушно бросил его, не испытывая ни капли благодарности. Так Фёдоровский, забыв о том, кто вытянул его из «лишенцев», предал своего спасителя. Такая нравственная глухота неизбежно ведёт к одиночеству и внутренней пустоте.
Итак, Г. Я. Бакланов на примере трагической истории Николая Ивановича напоминает нам о том, что нельзя забывать о добре, которое тебе сделали, и что данное слово – это не пустой звук, а ответственность за жизнь и судьбу доверившегося тебе человека. Нравственный долг и человеческая память – вот что не позволяет нам превратиться в бездушных «служак», для которых нет ничего святого.
(5)Маленького, грудного, он ещё не успел как следует ощутить, ещё не взял в сердце. (6)И легче младенцу: страха не ведал, не знал, что жил, не сознавал, что отнимают. (7)Но три года Митиной жизни, всё это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым всё уже становилось интересно... (8)И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.
(9)В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло, Николаю Ивановичу не раз говорили: «У тебя была броня — и ты не воспользовался? (10)Но почему?». (11)И ещё так говорили: «Тыл во время войны — это тот же передний край». (12)Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы. (13)И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете. (14)Но не объяснишь, если уже объяснять надо.
(15)Таня с детьми оставалась в тылу, думать не думалось, что и сюда война докатится. (16)Если и боялась Таня, так только за него. (17)Но он всё же забежал к Фёдоровскому взять с него слово. (18)Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года. (19)Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило. (20)И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но, на счастье, они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет. (21)«Я тебя не понимаю, — с долей официального недовольства в голосе, как полагалось в официальном месте, говорил Фёдоровский, заведя его к себе, но не садясь, не давая примера садиться. (22)— Ты что, действительно допускаешь возможность, ты мысль такую мог допустить, что враг придёт сюда? (23)Ты знаешь, как называются подобные настроения?».
(24)Под рукой на маленьком столике телефонные аппараты, сам Фёдоровский — в полувоенном, в гимнастёрке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: «Одно тебя извиняет: на фронт идёшь».
(25)Не раз потом вспоминалось Николаю Ивановичу всё это, и «настроения», и полувоенный его костюм — дань времени, а машина стояла у подъезда наготове, и когда фронт придвинулся, в ней Фёдоровский и укатил.
(26)Теперь забыты многие слова и то, что они означали для человека, не в каждом словаре найдёшь слово «лишенец». (27)Родители Фёдоровского были лишенцы. (28)Держали они какую-то небольшую торговлишку в период нэпа и в дальнейшем, причисленные за это к эксплуататорским классам, были лишены избирательных и прочих гражданских прав. (29)Если бы не отец Николая Ивановича, который в своей жизни многим людям помог, что ему и припомнили в дальнейшем, невесёлое будущее ожидало Фёдоровского. (30)Человек старых понятий, участник революции ещё девятьсот пятого года, отец говорил: «Способный юноша, зачем его лишать чего-то? (31)Зачем самим лишаться? (32)Страна не должна лишаться толковых людей». (33)И Фёдоровского приняли на рабфак, и способный юноша, вначале приниженный, за всё благодаривший, стал выправляться, расти, как придавленный росток из-под камня.
(34)Из таких, кто всего был лишён, пережил страх, а потом допущен, приближен, из них во все времена выходили самые непреклонные служаки, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе. (35)Они, если и там оказывались, — по ту сторону фронта, то и там точно так же служили силе, становились первыми ревнителями порядка.
(36)По всем человеческим понятиям Николай Иванович считал, что уж с такой просьбой — предупредить Таню, если станет опасно, не в машину взять с собой, предупредить только, чтобы она смогла вовремя эвакуироваться с детьми, — о таком пустяке мог он попросить. (37)Тем более что он уходил на фронт, а Фёдоровский оставался. (38)«Вот тебе моё слово, — выходя из-за стола с телефонами, одновременно хмурясь, но и прощая, уже наученный этой игре, сладость испытывая от неё, говорил Фёдоровский. (39)— Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно. (40)Вот тебе моё слово и вот тебе моя рука!».
(41)Глупые старые представления о долге, о благодарности. (42)От людей, помнящих, кем ты был, знающих твоё прошлое, от таких людей избавляются, а не долги им отдают. (43)Но поздно это узнаётся, самое главное всегда узнаётся задним числом. (44)Да и семья их жила другими понятиями. (45)Ему бы сказать Тане: «Станет опасно — решай сама, не жди». (46)Но он хотел как лучше, а Таня привыкла его слушать, он старше, умней. (47)И ждала до последнего. (48)Верила.
(49)После войны разыскал он Фёдоровского уже в Москве, и кабинет был значительней, и телефонов побольше под рукой. (50)«Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрёкшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Фёдоровский. (51)— Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — ещё соседке. (52)Вот так и возникает элемент паники...». (53)В кабинет уже входили почтительные, прилично одетые люди с папками для доклада, похожие друг на друга. (54)Все они смотрели неодобрительно, тут повышать голос, громко разговаривать не полагалось. (55)«Но тебя машина ждала внизу!». (56)Только это и сказал. (57)И ещё обложил напоследок. (58)И потом долго жгло, что ничего не сделал, проклятое это интеллигентское, с детства въевшееся в кровь, не дало переступить. (59)А что можно сделать, разве изменишь?
(По Г. Я. Бакланову)