(1)В тридцать третьем году наше село придавило голодом. (2)Замолкли песни, заглохли свадьбы и гулянки, притихли собаки, не стало голубей. (3)Шумные ватаги ребятишек не сыпались на санках с яра, скотина во дворах отревела под ножом, кони начали падать среди улиц. (4)Сразу захмурели и вроде бы состарились дома. (5)Углы у них были, как челюсти у голодных людей, сухи и костлявы. (6)Наша семья, ведомая бабушкой, изворотливой в хозяйстве, предприимчивой в делах, не раз голодавшей й бедовавшей за свою жизнь, мало-мало перебивалась. (7)Бабушка усохла. (8)Кость на ней выступила, характер её, крутой и шумный, заметно смягчился. (9)— Ничего, мужики, ничего. (10)До весны дотянем, а там… (11)Стойко державшаяся бабушка хоть и наставляла нас, носи, мол, платье, не складывай, терпи горе, не сказывай, но сама все чаще и чаще смахивала с лица слезы, тревожный её, иссушенный бедою взгляд все дольше задерживался на мне. (12)На заработанные деньги... (13)Она отправилась в город с деньгами, заработанными на дровах ослабевшим от голода дедушкой. (14)Возвратилась бабушка вечером с хлебом в руке. (15)В котомке бабушка принесла серый, в банный таз величиною каравай. (16)— Отрежь скорее парнишке кусочек,— слабо сказала бабушка деду. (17)— Замер вовсе парнишка. (18)И себе отрежь. (19)Обманули тебя на базаре, — глухо вымолвил дед.... (20)— К-как обманули? (21)Каравай оказался с начинкой. (22)Он только сверху каравай, в середину же запечена солома. (23)Бабушка проклинала себя: где были у нее глаза?! (24)По мере того как выговаривалась бабушка, легче становилось у меня на душе и дома не так уж страшно. (25)Вот когда рот бабушки беззвучно шевелился и когда сидела она на скамье неподвижно, как каменная, тогда страшно. (26)А так ничего. (27)Так всё наладится. (28)Сейчас бабушка поголосит, облегчится и чего-нибудь сообразит. (29)Гложи корочку-то. (30)Корочка у каравая, будь он неладен, хлебна. (31)Мякину-то выковыривай и гложи. (32)Всякой хлеб не без мякины. (33)Отец, ты тоже поешь маленько. (34)А гляди-ко чего я принесла-а-а! — пропела бабушка, полезла за пазуху и вынула черненький, мохнатый комочек. (35)И было в этом взгляде: «Ну, дура я, старая дура! (36)Можете судить меня, казнить, мне уж всё едино. (37)Только хотела я как лучше…». (38)Никто её судить и казнить не собирался. (39)— Тащусь это я у домов отдыха, — рассказывала бабушка, уже привычным, напевным голосом,— а он, горюшко, копошится в снегу, еле уж слышно скулит. (40)Выбросили его на мороз — околевать. (41)До собак ли? (42)Остановилась это я, смотрю на горюна и плачу... (43)Вернулась бабушка, принесла на дне подойницы молока и первым делом плеснула щенку. (44)Затем она вынула чугунок из печи, налила всем кипятку и забелила его молоком. (45)Мы макали корки в чай. (46)Ел дедушка, ела бабушка, ел я, ел лохматый щенок. (47)Он побрякивал банкой и захлебывался. (48)Жить хочет! — сказала бабушка, глядя на щенка, и тут же вздохнула: — Каждой божьей твари жить надобно. (49)Ничего, мужики, ничего, крута гора, да забывчива, лиха беда, но избывчива. (50)Выкарабкаемся. (51)Коровёнка, бог даст, скоро отелится. (52)Кольча хлеба заробит. (53)Нам бы до весны, до травочки дотянуть…».
(По В. П. Астафьеву)