(1) Вечером я услышал Васину скрипку...
(2) В зарослях Фокинской речки кто-то искал корову и то звал её ласковым голосом, то ругал последними словами.
(3) Я уже опёрся руками о брёвна, чтобы разом оттолкнуться, полететь до самых ворот и забренчать щеколдой так, что проснутся на селе все собаки.
(4) Но из-под увала, из сплетений хмеля и черёмух, из глубокого нутра земли возникла музыка и пригвоздила меня к стене.
(5) И не стало ни Енисея, ни зимнего, ни летнего; забилась живая жилка ключа за Васиной избушкой.
(6) Ключ начал полнеть, и не один уж ключ, два, три, грозный уже поток хлещет из скалы, катит камни, ломает деревья, выворачивает их с корнями, несёт, крутит.
(7) Вот-вот сметёт он избушку под горой, смоет завозню и обрушит всё с гор.
(8) В небе ударят громы, сверкнут молнии, от них вспыхнут таинственные цветы папоротника.
(9) От цветов вспыхнет лес, зажжётся земля, и не залить уже будет этот огонь даже Енисеем — ничем не остановить страшную такую бурю!
(10) Но скрипка сама всё потушила.
(11) Снова тоскует один человек, снова чего-то жаль, снова едет кто-то куда-то, может, обозом, может, на плоту, может, и пешком идёт в дали дальние.
(12) Мир не сгорел, ничего не обрушилось.
(13) Всё на месте.
(14) Только сердце моё, занявшееся от горя и восторга, как встрепенулось, как подпрыгнуло, так и бьётся у горла, раненное на всю жизнь музыкой.
(15) О чём же это рассказывала мне музыка?
(16) На что она жаловалась?
(17) На кого гневалась?
(18) Почему так тревожно и горько мне?
(19) Почему так жалко самого себя?
(20) Музыка кончилась неожиданно, точно кто-то опустил властную руку на плечо скрипача: «Ну, хватит!»
(21) На полуслове смолкла скрипка, смолкла, не выкрикнув, а выдохнув боль.
(22) Но уже, помимо неё, по своей воле другая какая-то скрипка взвивалась выше, выше и замирающей болью, затиснутым в зубы стоном оборвалась в поднебесье...
(23) Долго сидел я в уголочке завозни, слизывая крупные слёзы, катившиеся на губы.
(24) Не было сил подняться и уйти.
(25) Я приподнял нависшие над окошком перевитые бечёвки хмеля и заглянул в окно.
(26) Чуть мерцая, топилась в избушке прогоревшая железная печка.
(27) На топчане полулежал Вася, прикрывши глаза левой рукой.
(28) На груди Васи покоилась скрипка, длинная палочка-смычок была зажата в правой руке.
(29) Я тихонько приоткрыл дверь, шагнул в караулку...
(30) В печке щёлкнуло раз, другой, прогоревшие бока её обозначились красными корешками и травинками, качнулся отблеск огня, пал на Васю.
(31) Он вскинул к плечу скрипку и заиграл.
(32) Прошло немалое время, пока я узнал музыку. (ЗЗ) Та же самая была она, какую слышал я у завозни, и в то же время совсем другая.
(34) Мягче, добрее, тревога и боль только угадывались в ней, скрипка уже не стонала, не сочилась её душа кровью, не бушевал огонь вокруг и не рушились камни.
(35) Тень музыканта, сломанная у поясницы, металась по избушке, вытягивалась по стене, становилась прозрачной, будто отражение в воде, потом тень отдалялась в угол, исчезала в нём, и тогда там обозначался живой музыкант, живой Вася-поляк. (Зб) Рубаха на нём была расстёгнута, ноги босы, глаза в тёмных обводах.
(37) Щекою Вася лежал на скрипке, и мне казалось, так ему покойней, удобней и слышит он в скрипке такое, чего мне никогда не услышать.
(38) Я так засмотрелся, так заслушался, что вздрогнул, когда Вася заговорил.
—
(39) Эту музыку написал человек, которого лишили самого дорогого, — Вася думал вслух, не переставая играть. —
(40) Если у человека нет матери, нет отца, но есть родина, — он ещё не сирота.
(41) Всё проходит: любовь, сожаление о ней, горечь утрат, даже боль от ран проходит, но никогда-никогда не проходит и не гаснет тоска по родине...
(42) Скрипка снова тронула те самые струны, что накалились при давешней игре и ещё не остыли.
—
(43) Эту музыку написал мой земляк Огинский в корчме на границе, прощаясь с родиной.
(44) Он посылал ей последний привет.
(45) Давно уже нет композитора на свете, но боль его, тоска его, любовь к родной земле, которую никто не мог отнять, жива до сих пор.
(46) Вася замолчал, говорила скрипка, пела скрипка, угасала скрипка.
(47) Голос её становился тише, тише, он растягивался в темноте тонюсенькой светлой паутинкой...
По Астафьеву В. П.