(1)Наталья из соседней деревни, лет десять назад она сразу лишилась мужа и троих детей: в отлучку её они померли от угара. (2)С тех самых пор она продала хату, бросила хозяйство и странствует.
(3)Говорит Наталья негромко, певуче, простодушно. (4)Слова её чисты, будто вымыты, такие же близкие, приятные, как небо, поле, хлеба, деревенские избы. (5)И вся Наталья простая, тёплая, спокойная и величавая. (6)Наталья ничему не удивляется: всё она видела, всё пережила, о современных делах и происшествиях, даже тёмных и страшных, она рассказывает, точно их отделяют от нашей жизни тысячелетия. (7)Никому Наталья не льстит; очень в ней хорош, что она не ходит по монастырям и святым местам, не ищет чудотворных икон. (8)Она – житейская и говорит о житейском. (9)В ней нет лишнего, нет суетливости.
(10)Бремя странницы Наталья несёт легко, и горе своё от людей хоронит. (11)У неё удивительная память. (12)Она помнит, когда и в чём в такой-то семье хворали. (13)Рассказывает она обо всём охотно, но в одном она скупа на слова: кода её спрашивают, почему она сделалась странницей.
(13)…Я уже учился в бурсе, слыл «отпетым» и «отчаянным», мстил из-за угла надзирателям и преподаватели, обнаруживая в делах этих недюжинную изобретательность. (14)В одну из перемен бурсаки известили, что в раздевальной меня ожидает «какая-то баба». (15)Баба оказалась Натальей. (16)Наталья шла издалека, из Холмогор, вспомнила обо мне, и хотя ей пришлось дать крюку верст по восемьдесят, но как же не навестить сироту, не посмотреть на его городское житьё, уж, наверное, вырос сынок, поумнел на радость и утешение матери. (17)Я невнимательно слушал Наталью: стыдился её лаптей, онучей, котомки, сего её деревенского облика, боялся уронить себя в глазах бурсаков и всё косился на шнырявших мимо сверстников. (18)Наконец не выдержал и грубо сказал Наталье:
-Пойдём отсюда.
(19)Не дожидаясь согласья, я вывел её на задворки, чтобы никто нас там не видел. (20)Наталья развязала котомку, сунула мне деревенских лепёшек.
(21)- Больше-то ничего не припасла для тебя, дружок. (22)А ты уж не погребуй, сама пекла, на маслице, на коровьем они у меня.
(23)Я сначала угрюмо отказывался, но Наталья навязала пышки. (24)Скоро Наталья заметила, что я её дичусь и нисколько не рад ей. (25)Заметила она и рваную, в чернильных пятнах, казинетовую куртку на мне, грязную и бледную шею, рыжие сапоги и взгляд мой, затравленный, исподлобья. (26)Глаза Натальи наполнились слезами.
(27)- Что же это ты, сынок, слова доброго не вымолвишь? (28)Стало быть, напрасно я заходила к тебе.
(29)Я с тупым видом колупал болячку на руке и что-то вяло пробормотал. (30)Наталья наклонилась надо мной, покачала головой и, заглядывая в глаза, прошептала:
- Да ты, родной, будто не в себе! (31)Не такой ты был дома. (32)Ой, худо с тобой сделали! (33)Лихо, видно, на тебя напустили! (34)Вот оно, ученье-то, какое выходит.
(35)- Ничего, - бесчувственно пробормотал я, отстраняясь от Натальи.
(По А. К. Воронскому)