(1) Наталья из соседней деревни, лет десять назад она сразу лишилась мужа и троих детей: в отлучку её они померли от угара.
(2) С тех самых пор она продала хату, бросила хозяйство и странствует.
(3) Говорит Наталья негромко, певуче, простодушно.
(4) Слова её чисты, будто вымыты, такие же близкие, приятные, как небо, поле, хлеба, деревенские избы.
(5) И вся Наталья простая, тёплая, спокойная и величавая.
(6) Наталья ничему не удивляется: всё она видела, всё пережила, о современных делах и происшествиях, даже тёмных и страшных, она рассказывает, точно их отделяют от нашей жизни тысячелетия.
(7) Никому Наталья не льстит; очень в ней хорош, что она не ходит по монастырям и святым местам, не ищет чудотворных икон.
(8) Она – житейская и говорит о житейском.
(9) В ней нет лишнего, нет суетливости.
(10) Бремя странницы Наталья несёт легко, и горе своё от людей хоронит.
(11) У неё удивительная память.
(12) Она помнит, когда и в чём в такой-то семье хворали.
(13) Рассказывает она обо всём охотно, но в одном она скупа на слова: кода её спрашивают, почему она сделалась странницей.
…Я уже учился в бурсе, слыл «отпетым» и «отчаянным», мстил из-за угла надзирателям и преподаватели, обнаруживая в делах этих недюжинную изобретательность.
(14) В одну из перемен бурсаки известили, что в раздевальной меня ожидает «какая-то баба».
(15) Баба оказалась Натальей.
(16) Наталья шла издалека, из Холмогор, вспомнила обо мне, и хотя ей пришлось дать крюку верст по восемьдесят, но как же не навестить сироту, не посмотреть на его городское житьё, уж, наверное, вырос сынок, поумнел на радость и утешение матери.
(17) Я невнимательно слушал Наталью: стыдился её лаптей, онучей, котомки, сего её деревенского облика, боялся уронить себя в глазах бурсаков и всё косился на шнырявших мимо сверстников.
(18) Наконец не выдержал и грубо сказал Наталье:
-Пойдём отсюда.
(19) Не дожидаясь согласья, я вывел её на задворки, чтобы никто нас там не видел.
(20) Наталья развязала котомку, сунула мне деревенских лепёшек.
-Больше-то ничего не припасла для тебя, дружок.
(21) А ты уж не погребуй, сама пекла, на маслице, на коровьем они у меня.
(22) Я сначала угрюмо отказывался, но Наталья навязала пышки.
(23) Скоро Наталья заметила, что я её дичусь и нисколько не рад ей.
(24) Заметила она и рваную, в чернильных пятнах, казинетовую куртку на мне, грязную и бледную шею, рыжие сапоги и взгляд мой, затравленный, исподлобья.
(25) Глаза Натальи наполнились слезами.
-Что же это ты, сынок, слова доброго не вымолвишь?
(26) Стало быть, напрасно я заходила к тебе.
(27) Я с тупым видом колупал болячку на руке и что-то вяло пробормотал.
(28) Наталья наклонилась надо мной, покачала головой и, заглядывая в глаза, прошептала:
-Да ты, родной, будто не в себе!
(29) Не такой ты был дома.
(30) Ой, худо с тобой сделали!
(31) Лихо, видно, на тебя напустили!
(32) Вот оно, ученье-то, какое выходит.
-Ничего,- бесчувственно пробормотал я, отстраняясь от Натальи.
По Воронскому А. К.